– Случилось? – удивился тот. – А что случилось? Я не слышал. Наверное, какие-то атмосферные помехи. Спросите лучше у него самого.
– Он молчит, как партизан, – проворчал Корнеев. – Но, по-моему, это довольно глупо – путешествовать без связи.
– Без карты хуже, – авторитетно заявил Фишкин. – А у нас карты сорок шестого года, представляете? Я даже невооруженным глазом вижу, как все здесь изменилось. Вообще, скажу вам по секрету, это стиль профессора – наши выезды всегда отличаются некоторой долей авантюрности. Но зато и реклама у нас дай бог! Уверен, что в Боровск уже прискакал какой-нибудь писака, чтобы увековечить наши находки.
– Тем более нужна связь, – заметил Корнеев.
– Я же говорю, профессор склонен к авантюрам. И потом, нашим писакам не нужны факты. Наверняка профессор уже обговорил, что и как будет написано. Уверяю вас, даже если мы тут ничего не найдем, шуму будет на всю Европу. – Фишкин тихо засмеялся. – А для телевидения потом что-нибудь смонтируют. Будете потом смотреть и удивляться, какие чудеса творятся в Черной Топи.
– Чудеса тут и так творятся, – хмуро сказал Корнеев. – Только их видеть никто не хочет.
– Вы опять про этих архаровцев? – добродушно спросил Фишкин. – Да бросьте вы! Увидят, куда мы пошли, и потопают обратно. Какой дурак за нами в эту трясину полезет?
– Вы забываете, что у них цель такая была – попасть в Черную Топь, – напомнил Корнеев. – Шпагатова, кстати, они нанимали, тоже забыли?
Фишкин немного помолчал, видимо, озадаченный справедливостью аргументов.
– Ну да, – сказал он потом неохотно. – Но это ведь сам Шпагатов говорил. Может, он что-то не так понял. Я думаю, все не так трагично. Видите, мы идем себе, и никто нас не беспокоит.
Действительно, вокруг царил удивительный покой. Солнце только начинало вставать, и в лесу навстречу ему полился птичий свист. Туман рассеивался. Мягкая трава под ногами совершенно скрадывала шаги. Деревья вокруг Черной Топи росли густо, но выглядели куда тщедушнее своих собратьев. В просветах между ними проглядывала яркая зелень – там уже начинались болота. Пространства, покрытые ядовито-зелеными кочками, перемежались островками растительности – попадались даже сосны, тонкие, как хлысты, и будто ощипанные. Многие из них имели обломанные и обгоревшие верхушки, видимо, следы многочисленных ударов молний. Кое-где стеной едва ли не в человеческий рост вставал буйно разросшийся тростник – там была открытая вода, и оттуда доносилось лягушачье кваканье. Над головами беспрерывно зудели комариные полчища.
Примерно через полчаса идти стало заметно тяжелее. Под ногами захлюпала вода, и каждый шаг давался с трудом – вязкая, влажная почва будто присасывалась к подошвам и не хотела отпускать ногу. Колонна сбилась с темпа – во многом из-за Шпагатова, который испытывал наибольшие трудности, – и вскоре остановилась. Хамлясов и Шпагатов принялись совещаться. Профессор уже не скрывал, что начинает терять терпение.