– Тогда незачем рассекать ему горло. Хватит надреза на локтевой вене.
– Молодой человек, в науке существуют нерушимые традиции…
– Так написано в гримуаре?
– Да… То есть – нет, конечно, прямых указаний не существует. Но я в хорошем смысле консерватор.
– Помните, мессир магус, что самая громкая слава всегда достается реформаторам.
Фирхоф усадил Этторе в кресло, наклонился к уху пленника и прошептал по-уэстокски:
– Не бойся, Кевин. Тебе когда-нибудь отворял кровь лекарь? Считай, что сейчас происходит то же самое. Не знаю, сколько этой жидкости ты, головорез несчастный, пустил честным солдатам Церена, но я собираюсь позаимствовать у тебя всего-то пинту на нужды восстановления Империи.
– Ты самый настоящий сумасшедший.
– Возможно, и сумасшедший. Иначе не стал бы ломать традиции и спорить с мудрым и трезвомыслящим Нострацельсом – попросту перерезал бы твою глотку, чужеземец.
Фирхоф освободил руку Этторе, вспорол ножом рукав рубашки и обнажил выпуклую синюю нить вены.
– Молчи и не дергайся.
– Ммм… Легко сказать. Меня еще никогда не резали на убой вместо барана. Этот безумный старик в дурацком колпаке, он что – собирается выпить мою кровь?
– Конечно, нет. Не будь трусом – никто не захочет питаться этакой дрянью.
Фирхоф ловким движением надсек вену, первые капли, тяжелые, темно-вишневые, упали и разбились о дно чаши. Нострацельс не отрывался от книги, сухие, растрескавшиеся губы магуса непрерывно шевелились, выплевывая, словно шипы, угловатые слова заклятия. Кевин Этторе впал в прострацию, обмяк в кресле, запрокинул голову, рассматривая низкий, растрескавшийся потолок. Вырываться, однако, не пытался, и советник вздохнул с облегчением. Зрачки уэстера сильно расширились, лицо, бледное, как у многих светловолосых северян, совсем побелело. Фирхоф поморщился.
– Только не делай вид, будто тебе больно – это не пытка.
– Конечно! Зато после такой ворожбы едва ли все в порядке останется с моей душой. Придется до самой смерти платить монахам и молиться…
Густая вишневая струя лениво потекла в чашу. Возможно, вместе с нею жилы уэстера покидала таинственная тонкая субстанция – средоточие жизни. «Древние были правы, когда верили, что душа живет в крови». На миг Фирхофу почудилось, будто Этторе умирает.
– Долго еще продлится опыт, мессир колдун?
– Чаша полна, – бесстрастно обронил Нострацельс.
Щеки и виски старика запали, глаза обвела коричневая тень. Дочитав длинную формулу, магус теперь возился, смешивая ингредиенты. В движениях длинных, худых пальцев волшебника было нечто паучье. Фирхоф больше не слышал и не видел астрального эфира, он отвернулся, не испытывая ничего, кроме отвращения. Уэстер не двигался, не приходил в себя, и, кажется, даже перестал дышать. Советник перехватил руку Кевина за запястье, плотно перевязал ее, согнул в локте и при помощи ленты, перекинутой через шею, укрепил на груди, а потом сильно хлестнул пленника по щеке.