— Поцелуешь ты меня в… — при этом она не постыдилась вслух сказать и последнее слово.
От беспомощности — ничего ведь проклятой не сделаешь! полицейский притворно хихикнул, — мол, что ты с дуры бабы возьмешь, — а потом торопливо заметался, помогая немцам переносить к костру награбленную у веремейковских женщин провизию. Он даже случайно не взглядывал в ту сторону, где-быстро шагала по дороге Палага, догоняя убежавших товарок.
К этому времени те тоже выбрались на дорогу, благо за поворотом из-за деревьев не было видно ни немцев с их подбитым самолетом, ни полицейского.
— Убьют там Палагу одну, ей-богу, убьют! — спохватилась, чуть не ломая руки, Гэля Шараховская.
Тогда и остальные забеспокоились, хотя у самих страх еще не прошел.
А Варка Касперукова с укором молвила:
— Ну что у нее там уж было такое, чего не захотела отдать?
— Ага, — поддакнула ей Анюта Жмейдова, — хорошо, если хоть скоромное, а то, может, всего-навсего огурцы-семенники.
Солдатки говорили так, то осуждая, то жалея Палагу, а сами чутко, с тревогой, от которой знобило сердце, прислушивались: не дай бог, и правда грохнет выстрел.
Отбежали они не очень далеко от того места, где их задержал немец, поэтому и Палаге Хохловой не составило труда догнать их.
— А мы думали… — увидев наконец ее, живую и здоровую, только и произнесла Гэля Шараховская, но при этом почему-то вопросительно поглядела на своих попутчиц, будто хотела, чтобы те поддержали ее.
Палага ничего не отвечала, только дышала тяжело. Женщины помолчали некоторое время, давая возможность ей прийти в себя, потом Дуня Прокопкина грустно сказала:
— Давайте подумаем, бабы, как нам дальше идти.
— Дак мы же договорились, — насторожилась Анюта Жмейдова. — Пойдем на Каничи, потом на Батаево.
— Я не про это!… —не глянув на нее, нахмурилась Дуня. — Я про то, стоит ли нам теперь вообще идти в ту Яшницу.
— Как ото? — не поняла Барка Касперукова.
— Так, — Дуня показала пустые руки. — Самим нечего на зуб положить, не то что мужа накормить да выкуп за него дать.
— Дуня правду сказала, — чуть не в один голос поддержали другие солдатки, будто ждали подходящего момента, по, видно, не только потому, что немцы с помощью заборковского полицая вдруг отобрали у них припасы, рассчитанные на лагерную охрану; после того, что случилось с ними в этом лесу, больше всего тревожила неизвестность, ждущая впереди; чтобы повернуть назад, казалось, не хватало только повода.
Гэля Шараховская ясно ощутила это и попыталась отогнать опасность. Почему-то обращаясь только к Прокопкиной Дуне, она с горькой запальчивостью, как кровно обиженная, объявила: