– Да, да! – сказал Шубников. – Будем менять сюжеты балаганов, фейерверков, ледяных гор.
– Каких ледяных гор? – засомневался Голушкин. – Все ведь растает…
– Будут ледяные горы и дворцы похлеще, чем в Саппоро, – уверил его Шубников. – Но какие претензии у института?
– Претензии… – вздохнул Голушкин.
К телятам в этом году решили прибавить овец и тихоокеанских каланов. Овец выделили, шерстяных, бурдючных и мясных, а каланов – нет. Четырех каланов попросили напрокат в Палате Останкинских Польз. Их доставили в институт, устроили им ванны с булыжной галькой у бортов и с водой от берегов Камчатки, но на пятый день вместо морских бобров в ваннах плавали медицинские эластичные пояса и корсеты для поврежденных позвоночников.
– Аптека! – разъярился Шубников. – Аптека! И этот!.. Доставьте им новых каланов. Извинитесь и доставьте! Но они всерьез намерены стать заказчиками гулянья?
– Всерьез. Однако у них странные пожелания…
– Пожелания оформите и положите мне на стол. Чем страннее, тем увлекательнее! Но каков негодяй аптекарь!
– Вряд ли это он… – деликатно возразил Голушкин. – Если бы он. А то как бы не вышло что серьезнее и опаснее. Надо искать глубже, чтобы дать отпор…
– Ищите! Ищите! – нетерпеливо сказал Шубников. – Если даже не он, все равно негодяй!
Привиделась Шубникову картина: по улице Королева идут Любовь Николаевна и аптекарь, лица их – веселые, они несут сумки с провизией и вот сворачивают к подъезду Михаила Никифоровича. Шубников в ярости сломал стек, неизвестно как оказавшийся в его руках.
– Относительно отдела «Ты этого хотел. Но сам делать не стал бы», – напомнил о себе Голушкин. – Люди подобраны. Положение выработано. Вот оно.
Шубников настороженно взглянул на Голушкина – не в чтецы ли мыслей преобразовывался бывший судебный эксперт и гардеробщик?
– Ваш… – Голушкин замялся, – э-э… Мардарий проявил внимание к практике нового отдела. Он хотел бы сотрудничать.
– Он заходит сюда? – удивился Шубников, сказал холодно: – Я подумаю.
Вот ведь стервец оказался Мардарий!
Сейчас же сквозь стены было сообщено: прибыла староста потока Тамара Семеновна Каретникова, ожидает приема. И Голушкин поспешил встретить гостью.
Тамара Семеновна вошла. «Она мила», – подумал Шубников. На ней была короткая, выше колен, шубка в белых и рыжих разводах жесткого меха. «Из телят, что ли?» – мелькнуло у Шубникова. Пребывание на разных ступенях останкинской лестницы не позволило ему подойти к старосте потока и принять ее шубку. Когда же шубка и шляпа повисли на крючке, Шубников увидел, что Тамара Семеновна пришла к нему в забытом нынче костюме. Она пришла в матроске! В детстве Шубников был влюблен в девочку, носившую матроску. И тонкий запах духов, названия которых Шубников не помнил, Тамара Семеновна принесла из его детства. Теми же духами упоительно пахло от мамы девочки в матроске, красивой загорелой женщины с бирюзой в серьгах и браслетах у благородных запястий. Та женщина однажды приласкала маленького Шубникова, сказала: «Какие живые у него глаза. Он себя еще проявит». И две намеренные соломенные косички Тамары Семеновны напомнили о девочке из сладкой поры Шубникова. Он разволновался. И радость, и синяя тоска по детству, и жалость к самому себе пришли к Шубникову.