Сеньоры закрывали собой герцога, а им на помощь уже мчалась стража. В конце-концов воинам все-таки удалось повалить меня на пол. А когда я сумела окинуть взглядом зал, то не поверила в то, что я одна могла все это устроить. То здесь, то там, валялись тела приближенных герцога, остальные зализывали раны. Я тоже была вся в крови, но усмехнулась разбитыми губами:
- Ну, кому еще нужна любовница?
Герцог стоял за троном испуганный и взбешенный:
- Ведьма! Обычная баба не смогла бы справиться с воинами, - заорал он, - немедленно уведите и заприте покрепче. Завтра на рассвете казним.
Меня втолкнули в какой-то подвал: темное и сырое помещение. Я прислонилась к холодной склизкой стене. Мелькнула мысль, что согласна на любую смерть, лишь бы не остаться в этом грязном мешке надолго. Ноги не держали, и пришлось опуститься на пол. Болело все тело, раны ныли.
Я подумала о Лайсе. Для меня сеньор умер. По моему твердому мнению, бояться могут только женщины и дети, а сеньор оказался трусом. Трусом и предателем.
Я попыталась успокоиться. То впадала в какое-то забытье, то просыпалась. Какие-то странные картины посещали меня, но я чувствовала, что самого главного я вспомнить не могу. И как всегда в таких случаях, в памяти начали воскресать стихи и песни.
Вот и сейчас перед моими глазами возникла тюрьма. В ней - юный граф, ожидающий смерти за участие в восстании. К нему на свидание приходит мать. Она видит, что мальчик сломлен.
Ужасно в петле роковой
На людной площади качаться
Вороны жадные слетятся
И над опальной головой
Голодный рой их будет драться.
Мать не может допустить, чтобы враги видели унижение ее сына. Она обещает ему, что пойдет к королю, и будет молить о пощаде.
Встану тут, у места казни, на балконе.
Коль в черном покрывале буду я
Знай, неотступна смерть твоя.
Но если в покрывале белом
Меня увидишь над толпой
Знай, вымолила я слезами
Пощаду жизни молодой!
В моей голове ритмично звучали четверостишья
... Гудит набат, спешит народ ...
И тихо улицей идет
Позорной казнью обреченный
На площадь граф приговоренный...
Все окна настежь - столько глаз
Его слезами провожают
И столько женских рук бросают
Ему цветы - в последний раз!
Вот только меня никто не будет ни провожать, ни плакать. Да это и к лучшему. Знаешь, что не принесешь горя дорогим тебе людям.
Граф ничего не замечает,
Вперед на площадь он глядит
Там, на балконе Мать стоит
Спокойно в покрывале белом...
Он быстро к петле пробирался
И даже в петле улыбался...
...Зачем же в белом Мать была?
О ложь святая, так солгать