– Слушаю, Михал Михалыч, – Митя вопросительно наклонил коротко остриженную бычью голову на здоровой, как дубовый ствол, шее.
Когтев перебросился с ним неслышными короткими фразами и повернулся к Лисицыну.
– Сергей, моя супруга куда-то отлучилась, я представлю её вам как только она появится, – он сложил губы в любезной улыбке и добавил: – Прошу вас, наслаждайтесь угощениями.
Лисицын понимающе кивнул и неторопливо двинулся через многолюдный зал, сверкающий золотом вечерних туалетов, в сторону длинного стола, намереваясь полакомиться чем-нибудь изысканным.
***
Год назад двадцатидвухлетняя фотомодель Ксения Литвинова вступила в законный брак с крупнейшим финансовым воротилой Когтевым и взяла по этому случаю его фамилию. Она была молода, избалована стремительной славой, причиной которой был вовсе не скрытый в сердце талант, а её исключительные природные данные и бесконечная раскованность перед пристальными взглядами фотообъективов. Она без колебаний приняла предложение Когтева стать его женой, ни минуты не сомневаясь, что за спиной такого мужа ей будет обеспечен комфорт и вообще всё, что она сможет пожелать. Знала она и то, что перед Когтевым ей придётся изображать преданную кошку, откликаться на голос его похоти в любое время суток и выходить вместе с ним на публику в качестве куклы ослепительной красоты, когда Когтев этого потребует. Это было оговорено, и Ксения помнила об этом. Помнила, но забыла в ту самую секунду, когда к ней прикоснулись однажды ладони Павла Шеко. Этот скульптор, как бы невзначай дотронувшийся до неё, произнёс:
– Отдохнула бы ты немного. Я же вижу, насколько тебе тяжело держаться в одном и том же положении…
Вот уже второй месяц подряд Ксения встречалась с молодым и очень модным скульптором Павлом Шеко. То есть позировать ему она начала гораздо раньше, но последние их встречи носили отнюдь не творческий характер.
Он трудился над Венерой. Работал истово, как и все по-настоящему талантливые люди. Сначала лепил из глины, затем принялся за мрамор. Он всегда взирал на своих моделей без эмоций, его физические чувства будто отключались на время работы. И вдруг он влюбился. Как-то сразу. Что-то внутри обдало его жаром ни с того ни с сего. Раньше он смотрел на Ксению и не испытывал ничего, кроме азарта мастера. Но однажды Павел увидел её глаза, их жгучий зелёный цвет. Он никогда не смотрел в глаза своим моделям, он любил камень, а камню не нужны глаза, ему требуется фактура кожи, тяжесть мускулатуры, изгибы тела. Когда камень начинал приобретать сходство с живым оригиналом, Павел начинал хотеть свою скульптуру – именно изваяние, а не модель. Оставаясь один, он гладил холодные формы пальцами, ласкал каменные груди и волосы ладонью, прижимался лбом к гранитным и мраморным ногам. И вдруг – чёрт его дёрнул заглянуть в эту дикую кошачью зелень женских глаз! – он испытал глубокую саднящую боль в сердце. Он даже легонько застонал, и Ксения, стоявшая во всей своей обнажённой красе на деревянном пьедестале, в испуге присела на корточки, придвинувшись к Павлу. И его бросило в жар. Впервые он захотел свою модель, позабыв о белом бескровном камне, где таилась непроявившаяся ещё форма женского тела. С того дня Павел Шеко работал медленнее, чаще давая Ксении отдыхать и больше времени растрачивая на разговоры. Неделю спустя девушка ответила ему взаимностью. Мастерская, пахнущая глиной и гипсом, превратилась в любовное гнёздышко молодых людей, забывших о всякой предосторожности. Чёрная тень Когтева кружила над влюблённой парочкой, сужая круги, сверкая чёрными орлиными глазами. Кружила, чтобы вонзиться блестящими чёрными шипами когтей в молодую кожу, чтобы вспороть её, пустить алые струи крови, выпотрошить всё до последней жилки.