— Да что его смотреть, — вздохнул мастер, — и так всё ясно. И вины, леди сида, твоей тут никакой нет. Гремлины. За ними не уследишь.
— Это ещё кто? Рассказывайте. А заодно… — сида дёрнула ухом, оглянулась. — Эгиль, ты уже здесь? Сними мне эту штучку, хочу посмотреть, что с ней стряслось. И что за гремлины такие.
Норманн пригладил бороду.
— Гремлины? Суеверие. Нет никаких гремлинов. По крайней мере, на требюше их нет.
— Нет кого?
Мастер-каменщик и Эгиль переглянулись.
— Я говорил, — сказал викинг, — их нет. Вот, даже леди сида о них не знает!
— Значит, они новые… — вздохнул мастер, — Камбрия такая страна, что в ней новые фэйри заводятся, как черви в муке. Было бы место. Вот у нас гремлины завелись. Ясно теперь, почему их леди не отвадила. За ними и так не уследишь, а ты о них и не знала. В общем, ребята говорят, повадились к нам на стройку такие существа. Препаскудные! Очень уж машины твои не любят, и вообще всё сложное. А потому норовят сломать. Где верёвку перекусят, где рычаг нажмут когда не надо. Видели их, правда, редко — и то случайно. Маленькие, говорят, в красных и чёрных балахонах. И ступни не как у людей, а утиные. Жёлтые и с перепонками…
Полчаса спустя он уже не описывал гремлинов, а держал за шиворот очень несчастного жилистого человека в грязноватой рабочей одежде с перевязью кэдмановских цветов. Этот бедняк, даже несмотря на ноябрь, ходил без пледа, но знак принадлежности к клану носил.
— За машиной присматривал именно ты, — скучно напомнила сида. — Сам вызвался. Мол, слаб таскать камни, зато смышлён. Ну-ка, напомни, что ты должен был делать?
Смотритель подъёмника оттарабанил.
— Сейчас спустят лифт, — вставила сида незнакомое слово, — но я и так вижу: правый страховочный торсион не вытолкнул лапу. Оттого площадку и перекосило. Скорее всего.
Эгиль хмыкнул. Если Немхэйн говорит «скорее всего» — значит, точно. Хуже того. Выяснилось, что торсион за три дня не перетягивали ни разу. Вот и ослаб. Хорошо хоть второй сработал… Тут взорвалась Анна.
— И эти люди сочиняют байки про гремлинов! А ведь машина — она заботу любит. Вот в меч, скажем, или корабль — переходит же часть души мастера? А почему в требюше, колесницу или подъёмник — нет? Вот вещь на них и обижается. За дурное обращение, за небрежение, за неухоженность… Я верно всё сказала, наставница?
Для рабочих это было самое то. Да и вообще для седьмого века. Так что Немайн поспешила подтвердить.
— Всё так. Могу добавить: чем машина сложнее, тем капризней, тем больше заботы и ухода требует. Вот теперь, пожалуй, всё.