— Рассказывать графу это будешь ты, — добавил Дитрих, у него тоже тряслись руки. — У тебя убедительный голос.
Я взорвался:
— Какого черта! Ты режешь этим убогим глотки, стреляешь в людей, чья вина лишь в том, что нам нужны их имена. Заставляешь меня участвовать в этом. А теперь еще хочешь, чтобы я рассказывал Рекнагелю этот бред, в который не поверит и пятилетнее дите?!
— По какому поводу такой шум? — осведомился граф, входя в палатку. За его спиной тенью стоял капитан Парас, державший руку на мече.
Дитрих зло посмотрел на меня, затем отвел взгляд, успокаиваясь. Я несколько раз сжал и разжал кулаки, избавляясь от гнева.
— Пленные бежали, ваша милость.
Рекнагель изумленно приподнял бровь, оценивая произошедшее в палатке. Альберг наклонился к телу охранника, рассматривая его. Протянув руку, капитан выдернул нож из мертвеца:
— Что это? — поинтересовался граф Рекнагель.
— Нож принадлежал мушкетеру. На нем твой девиз, — пояснил Альберг униатскому вождю. Потом он обратился к Дитриху:
— Что здесь произошло?
Штаден с высокомерным видом проигнорировал капитана наемников и вопросительно поглядел на графа, ожидая, когда тот сам задаст вопрос.
— Мне тоже это очень интересно, — сказал Рекнагель.
— Один из мушкетеров был сообщником эмиссаров-самозванцев, — пояснил я, — Когда мы вышли обсудить план предстоящего допроса, он убил напарника, затем освободил шпионов. Те убили его и пытались бежать. Иерг застрелил их обоих.
Капитан Парас уважительно посмотрел на Дитриха.
— Где тела? — поинтересовался он. Я отвел его на луг.
Позже, когда я ложился спать, Штаден сидел у выхода из палатки и внимательно наблюдал за мной. За все прошедшее с момента встречи с настоящими советниками время мы с ним не перемолвились ни единым словечком. Я устало потер глаза, допил оставшееся во фляге вино и зарылся в одеяла, намереваясь немедленно уснуть.
— Ты думаешь, мне доставляло удовольствие убийство охранников и советников? — тусклым голосом поинтересовался Штаден. Я промолчал: конечно же я так не думал.
— Они враги! — медленно произнес лже-Иерг Эндорфер. — Или мы, или униаты. А от нас зависит судьба Кельна. И знаешь, лучше буду жить я, чем один из этих протестантов. Война — это война. А в том, что они не могли сопротивляться, была только их вина.
Нельзя было не согласиться с ним, но мне по-прежнему было не по себе. Казалось, что Дитрих убеждал сам себя. Он прокашлялся, собираясь сказать еще что-то, но пожал плечами, скинул плащ и улегся рядом. Уставшие после серых дней бесконечного марша, после встречи с настоящими эмиссарами республики Соединенных Провинций, мы уснули почти мгновенно.