Я заглянул домой, повидался с мамой и помчался к Агнии, захватив банку варенья и пирог с капустой.
Я много думал над словами Чехонина, сказанными после посещения Федора Михайловича. Думать-то думал, а не принимал его точку зрения, которую он полностью не высказал, лишь намекнул. Почему я узко мыслю? Почему по-мещански? И когда мне читать? Мы работали без выходных, с утра до вечера, а то и ночи напролет, некогда было выспаться. К тому же вечером у меня начиналась другая жизнь, приносившая мне радость. Я ее только-только познавал, она была для меня новой, насыщенной, отказаться от нее я не хотел.
А через пару дней нас подкараулило нежданное событие. Было очень поздно, стоял густой туман, его капли оседали на волосах и одежде. Мы проводили Туруса от ресторана до дома, Чехонин вытягивал из него мелочи, касающиеся жизни Француза. Я не понимал, зачем ему это, но внимал каждому слову и Туруса, и капитана. Но вот мы попрощались с музыкантом, отошли от его дома, и тут раздался выстрел. Мы оба остановились, как вкопанные, а через секунду Чехонин бросил мне:
– За мной! – И помчался назад.
Турус лежал на ступеньках, держась за грудь, его полное лицо перекосила боль, но он был жив. Бедняга таращил глаза сквозь нас, таращил неестественно, явно ничего не видя. Чехонин склонился над ним:
– Кто стрелял? Вы видели?
– Да... – промямлил Турус, закатывая глаза.
– Кто? Кто это был? – закричал Чехонин.
– Ммм... – только и выговорил Турус со стоном.
– Он потерял сознание? – спросил я.
Чехонин выпрямился, рванул на улицу, оставив меня рядом с музыкантом. Я присел перед ним, пощупал пульс на руке – его не было. Открывались двери, высовывались головы, кто-то ступил на лестницу, но сразу же и убежал. Свистящий шепот гулял по подъезду, а я все сидел на корточках и смотрел на человека, который несколько минут назад был жив.
Вернулся взмокший Чехонин, по его вискам струился пот, по носу скатилась капля, повисла над губой. Он устало присел на ступеньку рядом с трупом, утер лицо рукавом и проговорил понуро:
– Чего сидишь? Ищи телефон.
До полночи мы провозились в доме убитого, но ничего, что указало бы нам на убийцу, не обнаружили. Чехонин был мрачнее тучи. Оборвалась последняя наша надежда! Тем не менее, капитан сделал вывод:
– А за нами следят, Устин. Понимаешь, следят. И Туруса убрали потому, что мы к нему приклеились. Значит, мы верно высчитали... и просчитались. Досадно.
Он никогда не говорил «я», всегда «мы», хотя толку от меня по большей части не было никакого. Но заметил я это только в подъезде Туруса, заметил – и мне стало стыдно за свое скудоумие, за беспомощность, неопытность, незнание.