Гида слушали рассеянно, но стоило ему упомянуть слово «гейша», как посыпались вопросы.
Туристы из-за океана – табуны великовозрастных бодрячков и горластых пестрых старух – кочуют по Японии, спеша лицезреть оплаченную порцию «восточной экзотики», непременным элементом которой служит женщина в кимоно.
В Нагасаки их ведут к «домику Чио-Чио-Сан». В Киото им показывают гейш. В Фукуока они запасаются большими разряженными куклами – чем не наглядное пособие к рассказам о японках!
– Подумать только, такие куколки! – удивляется седая американка, услышав притчу о строительстве Хонгандзи.
Изумляясь тем, что косы сорока тысяч японок помогли когда-то построить самый большой в Киото храм, искатель «восточной экзотики» и не вспомнит о сорока миллионах женских рук, что составляют ныне две пятых рабочей силы Японии.
– Купите эти шелка на память о красавицах древнего Киото! – говорят иностранцам, насмотревшимся на кимоно гейш.
А ведь кроме чайных домов, кроме памятников старины, куда возят туристов, не меньшей достопримечательностью Киото может считаться целый городской район.
Это Нисидзин, где на сонных с виду улочках от зари до зари слышится стук кустарных ткацких станков. Механический привод здесь пока такое же неведомое понятие, как и профсоюз. Однако места в музее достойны не только домодельные станки, но и то, что создают на них руки сорока тысяч ткачих.
– Скажите, что труднее всего дается в вашем ремесле? – спросил я одну из них.
– Труднее всего ткать туман, – подумав, ответила девушка. – Знаете, утреннюю дымку над водой, и еще бамбук под ветром, когда каждый листочек в движении.
Стало совестно, что я назвал ремеслом то, чему по праву следует именоваться искусством.
Казалось бы, что общего между тесными каморками кустарей и цехами ультрасовременного радиозавода, до которого от Нисидзина несколько веков и несколько минут? Высокие пролеты, лампы дневного света, музыка, заглушающая мерное гудение вентиляторов…
Но на бесшумно пульсирующем конвейере, как и на примитивном ткацком станке, те же виртуозные пальцы творят славу Японии, не менее заслуженную, чем слава киотских шелков.
На девушке серая форменная блуза, волосы убраны под таким же чепцом. К груди приколот жетон с именем и личным номером – он же пропуск в цех. Сосредоточенно склонившееся лицо полуосвещено, потому что яркое и холодное сияние люминесцентных ламп направлено прежде всего на ее руки.
Длинные чуткие пальцы шлифуют линзы для фото– и киноаппаратов, они паяют крохотные проводочки на сборке цветных телевизоров. Они колдуют над шелковой и синтетической нитью. И красота их столь же достойна быть воспетой, как и их умелость. Даже огрубев с годами от крестьянского или рыбацкого труда, с глубокими шрамами и узловатыми суставами, руки японок сохраняют артистическую утонченность. Конвейер же забирает себе их лучшую пору, требуя точности движения, граничащей с искусством.