— Мы обсудили кое-какие вопросы, но не пришли к окончательным выводам в том ряде дел, что зависят от твоей доброй воли. — Ответ выдавал в посетителе искусного дипломата.
— Признаться, я озадачен, — сказал Анастасий, жестом приказывая холую подать гостю стул и убраться из горницы. — Что вынудило тебя пуститься в дорогу в столь неудобные для странствия дни?
— Необходимость, княже. Ты ведь прочел письмо. Приходит время решительных действий. — Грек сел, глядя князю в глаза. — Нам всем сейчас следует…
— Твоя нужда — не моя нужда, — прервал его Анастасий. — Если ты прибыл сюда в надежде склонить меня на сторону тех, кто смотрит в рот иерусалимскому патриарху, то твой вояж был напрасен. Москва — третий Рим, а Константинополь пал. Мы с Юрием никогда не сходились во взглядах. У вас нет прав указывать нам, что творить. Я не стану поддерживать Иерусалим. Слишком многое поставлено на кон, а вы в том не смыслите ничего.
Взгляд гостя сделался жестким.
— Должен ли я верить, что ты собираешься сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, во всем оглядываясь на занедужившего царя?
— Разумеется, — холодно заявил Анастасий, хотя лицо его омрачилось. — Царь Иван, как и прежде, опора страны. Даже теперь. — Последние слова прозвучали не очень-то убедительно, и он счел нужным их подкрепить: — Те, кто мыслит иначе, глупцы и предатели.
— Глупцы и предатели? — поразился Никодемиос и огляделся вокруг, словно ища поддержки у стен. — Ты и вправду так думаешь? Но тогда объясни почему.
— Потому, что я — русский князь, а еще потому, что я — Шуйский. Мы всегда были преданы престолу Руси. Царь Иван окончательно согнал татар с наших земель и привел отечество к славе. Все мы — и опричники, и бояре, — не щадя живота, помогали ему. Кем я буду, если решусь об этом забыть? — Анастасий прошелся по всей длине горницы, уже не обращая внимания на стук молотков за стеной. — Ты прибыл сюда для важного разговора, а начинаешь с попыток настроить меня против моего государя. Это, во-первых, глупо, а во-вторых, за такое у нас забивают плетьми. Думай, прежде чем что-то молвить.
— Ты ведь не донесешь на меня, — вкрадчиво сказал Никодемиос. — Ты слишком честолюбив, чтобы упустить случай выведать, с чем я ехал к тебе. Да и брат твой тебе тоже дорог. Пострадаю я, пострадает и он. На Руси ныне каждый кричит о своей верности государю, хотя царь Иван уже конченый человек.
— Нет, не конченый. — Шуйский возвысил голос. — Просто сейчас его душу снедает великая скорбь. Бремя это не снять без глубокого покаяния. А на то нужно время. Все мы веруем, что он вскоре воспрянет и воссияет в прежнем величии.