В соседней спальне закряхтела кровать — это верная Ду устроилась сторожить сон воспитанницы. Она была Цербером, она не знала, что несла только зло маленькому существу, что спало и видело в грезах любимого.
— А помнишь, как ты целовал мои пальчики? — тихо спросила Эллин, и слезы ее скатились в ямочку, рожденную улыбкой, которая осветила лицо девушки. — Мы шли с тобой, взявшись за руки, ты назвал меня любимой, а я не поверила. Попросила не шутить, и ты впервые поцеловал меня. Зачем ты меня поцеловал — на беду нам обоим?
Тучи закрыли лампу.
Филипп на своей кровати приподнялся и зашептал-зашептал, не разбирая, что шепчет, уронил голову на подушку и заплакал. Он попытался сдержаться, но душу переполняла скорбь.
— Чего вы ждете, мисс? — разорвал внизу тишину грубый голос Батлера.
Евлалия шмыгнула носиком. Она не находила следов Филиппа в доме.
«Неужели нельзя спросить напрямую: мистер Чарльз, не прячете ли вы у себя в доме Филиппа? Это так просто: раскрыть свое сердце другому, но почему-то нельзя. Как тоскливо в этом доме, если в нем никогда не было Филиппа!»
— Я, собственно, по глупости к вам пришла, — безвольно прошептала девушка. И в уголках ее глаз блеснули слезы.
Если бы Батлера не душил гнев, оттого, что присутствие Филиппа может открыться этой девчонке, которая явилась в его дом шпионить, он не склонил бы своего лица вниз, скрывая маску гнева, и заметил бы две мелькнувшие слезинки. Тогда он понял бы, что девушку привели любовь и тоска, а не хитрость и ненависть.
Сердце старого дуэлянта было глухо к бесхитростным знакам отчаяния беззащитной девочки.
— Мистер Батлер, скажите, у вас в доме не живет наш кузен Филипп? — беззвучно прошептали губы Евлалии.
— Что? Что вы сказали? — подозрительно спросил у девушки-подростка страшный хозяин. — Я не слышу. Говорите громче. Вы глухая и немая? Или ваш папаша научил вас так разговаривать со старшими?
— Не кричите на меня, — еще тише произнесла Евлалии. — Я не могу, когда на меня кричат. Мне было страшно, пока я ехала к вам. Мне надо успокоиться, смилуйтесь.
У сердца бедной самоотверженной сестрички Эллин лежало письмо, которое должно было спасти жизнь обоим влюбленным.
— Я хочу вас… спросить…
— Что? — перебил ее Батлер. — Что вы шепчете? Вам было страшно? Так зачем вы тогда ехали?
Если бы этот громила, который пользовался своей безграничной властью в доме, знал, какого труда и страха стоило бедной маленькой девочке обмануть черных злых рабов, которым было приказано стрелять на малейший шорох в темноту — а она выводила коня негодяя-отца! Если бы этот закоренелый картежник, который похвалялся самообладанием мог представить, какого страшного труда — почти до обморочного состояния — стоило маленькой девушке одеть мужской костюм, сесть на страшного Гнедого, который подпускал к себе только своего хозяина, и маленькой детской ручкой вывести его за ограду и провести через ночь к этому страшному большому дому, который звался Озерным имением! Если бы ЭТО Батлер знал, он бы покраснел, потому что он не совершил и сотой доли того, что сделала маленькая девочка.