– Что-о-о? – пропела я.
Любовь Григорьевна медленно подошла к своему кабинету, обернулась и сказала:
– Таких, как ты, больше нет!
Я не знаю, что она имела в виду, но, в принципе, это правда: таких ненормальных больше нет.
Фуршет устроили на первом этаже в столовой, и, надо сказать, ничего интересного не было. Все отчего-то жались, налегали на закуску, хотя нормальные люди на подобных мероприятиях налегают на выпивку, танцы были, как на партийном собрании, то есть их вовсе не было, а разговоры велись исключительно о работе. Мое предложение поговорить о сексе никто не поддержал. Счастливые люди, наверное, у них столько этого секса, что и говорить о нем не хочется. Реакция на мое предложение вообще оставляла желать лучшего: Любовь Григорьевна нервно заикала, Люська захихикала, Носиков покраснел почему-то в области шеи, а волшебный Семенов подсел ко мне уже после третьей рюмки водки.
Мне кажется, что он никак не может определиться по отношению ко мне, наверное, мечется между мыслями:
а) она запала на меня и заигрывает;
б) она ждет от меня первого шага;
в) она хочет, но боится.
Бедный, бедный Борис Александрович, он и не знает, что есть еще:
г) ненавижу, потому что ненавижу;
д) прибью, но попозже;
е) клопов давить – не самое любимое занятие… Они воняют!
– Если тебе не с кем поговорить, – заботливо начал Семенов, – то я могу тебя послушать.
– Да, я как раз хотела вас спросить, – мило улыбаясь, начала я, – а правда ли, что импотенция стучится в дверь к блондинам раньше, чем к брюнетам?
Тут я увидела Валентина Петровича. Он приехал давно, часам к четырем, но из кабинета вышел только сейчас. Он налил себе сока в пластиковый стаканчик и о чем-то стал оживленно беседовать с Гребчуком.
– Извините, я отвлеклась, так что вы говорите?
Я повернулась к Борису Андреевичу. Семенов ничего не говорил: он просто не мог, наверное, мой вопрос его слегка шокировал.
Валентину Петровичу кто-то позвонил, и он, приложив трубку к уху, вышел в коридор. Я последовала за ним. Селезнев дошел до лестницы и направился в свой кабинет. Я кралась просто какими-то огородами, пару раз меня прикрывали пальмы, один раз спас фикус, а уже на втором этаже я спряталась за какую-то сморщенную икебану. Приложив ухо к плотно прикрытой двери, я замерла.
– Я больше не желаю с вами разговаривать… – грубо говорил Валентин Петрович. – Не надо мне угрожать, вряд ли вы сможете меня запугать… У вас нет доказательств, нам не о чем говорить…
То ли на том конце провода представили какие-то доказательства, то ли угрозы были все же серьезные, но голос Селезнева дрогнул, и дальше он говорил уже другим тоном: