– Продался кто-то, Андрей Ильич, – докладывал Василий. – Есть один хмырь на примете, но кроме собственного чутья предъявить мне ему больше нечего. Можно, конечно, за этим типом понаблюдать, но я считаю, что убитого кабана на пушку брать – только время терять, согласны? – Столичная жизнь не приучила неотесанного провинциала относиться с почтением к руководству. Василий сохранял независимость, достоинство, на любой начальственный чих имел свое мнение и не боялся его озвучить.
С водительского места донесся утробный рык.
– Что случилось, Палыч?
– Да какие ж нервы выдержат такую езду?! То из-за мигалок в пробках торчим, то из-за «чайников» в иномарках, то у нас улицы узкие, то переулки кривые, дождь, снег, пятница или еще какая хрень – всю душу вымотают, пока доедешь! Вот раньше бывало...
– Обо всем, что раньше с тобой бывало, я в курсе, – отключил раскаленный «кипятильник» Лебедев. – Ты лучше за дорогой присматривай, не бубни над ухом.
Водитель досадливо крякнул, но замолчал, только затылок обиженно дернулся, потом снова застыл – аккумулятор презрения к безобразию на столичных дорогах. Валерий Павлович Коровкин, пятидесятилетний экс-инженер одного из «почтовых ящиков», прикрытых за ненадобностью в начале девяностых, молился на своего шефа, выбросив из головы то время, когда гонял соседского пацаненка Андрюху за футбольным мячом, вечно залетавшим в крапиву. Пацаненок оказался не из злопамятных и, столкнувшись случайно лет двадцать спустя с бывшим погонялой, сразу понял, что тому живется несладко, а поняв, предложил работу в собственной фирме. Так один получил шофера, готового перегрызть за начальника глотку любому, другой – стабильную зарплату и спокойные нервы жены.
Андрей Ильич посмотрел на часы: времени оставалось в обрез, если минут через десять пробка не рассосется, встреча будет сорвана.
Мысленно чертыхнувшись, деловой человек опустил боковое стекло и выставился в теплый сентябрьский день с надеждой, что такие деньки не способны на подлость. Он огляделся вокруг, пытаясь оценить обстановку. Удачливым, как всегда, оказался соседний ряд, где машины медленно, но верно проползали вперед.
– Палыч!
– Гиблое дело, – понял с полуслова водитель. – Я уж пытался втиснуться, так разве эти гады пропустят? Нам бы мигалку купить, ласточкой летели бы да плевали на всех.
Лебедев открыл рот, чтобы оборвать наивные бредни, но от неожиданности только клацнул зубами и оцепенел, вылупившись на «счастливый» ряд, где допотопный «Москвич» сменился новенькой «Ауди», застывшей вдруг под боком у «Мерседеса». За рулем сидела блондинка. Темные очки скрывали глаза, загорелую шею оттенял белый жемчуг, задранный нос утверждал свое превосходство – самоуверенная, равнодушная, кичливая штучка, способная пройти по трупам к намеченной цели, та, кого он так долго и безуспешно пытался выбросить из головы. Лебедев распознал бы ее даже в чадре, мигом узнал бы по собственным ощущениям: внезапной сухости во рту, злости, обиде, жару, каким несло от этой чертовки. Президент солидного холдинга, чья одна только фраза могла изменить чужую судьбу, растерялся, как сопливый мальчишка, позабыв вдруг разом все на свете слова. Аполлинария повернула голову влево, небрежно выбивая пальцами на руле какой-то неведомый марш, и уставилась затененными очковыми стеклами на ошарашенного ротозея.