Заслышав донесшийся со двора собачий лай, и Рольф и Оберт невольно схватились за оружие. Скрипнула дверь, и на пороге появился дозорный в сопровождении одетого в простую рубаху и накидку молодого парня. Незнакомец оказался наемным работником сент-этельбургского монастыря, принесшим адресованную Оберту записку от настоятельницы.
— У вашей жены начались схватки. Настоятельница послала меня за вами.
— Что-нибудь случилось? — Вложив нож в ножны, Оберт потянулся за накидкой.
— Не знаю, сэр. Я просто выполняю поручение. — Парень смущенно засопел, чихнул и вытер нос рукавом. Его руки покраснели и потрескались от холода.
— Пусть дарует Бог здоровье твоей супруге и ребенку, — напутствовал Рольф друга, бросившегося к приоткрытой двери; сквозь узкую щель виднелся двор, окутанный сумерками. — Если Фелиция разрешится от бремени в день коронации нашего герцога, это будет недурной знак.
Слабо улыбнувшись в ответ, Оберт торопливо нырнул в темноту.
Рольфу еще не доводилось видеть его таким встревоженным. Он попытался вспомнить те чувства, которые испытывал сам, когда Арлетт родила их первого ребенка мертвым. Тогда утешение нашлось в конюшне, среди лошадей. Поймав себя на том, что после отъезда из Нормандии Арлетт и Жизель совершенно исчезли из его мыслей, Рольф почувствовал угрызения совести. Иногда, во время утомительного шестинедельного марша от Гастингса до Лондона, он, продрогнув до костей и проголодавшись как волк, мечтал об уютном огне, горящем в большом зале родового замка, о чашке глинтвейна, о божественно вкусных булочках с творогом, которые так изумительно пекла Арлетт и которые он, не кусая, проглатывал целиком, о бесконечной песне бродячего менестреля, под звуки кроты[5] прославлявшего подвиги героев. В такие мгновения его охватывала тоска по дому, по широким просторам Бриз-сюр-Рисла, но не по худой и чопорной жене.
Из Англии он привезет ей в подарок английский спальный гобелен и большой кухонный сервиз. Она останется довольна. Заглушив чувство вины воображаемыми гобеленом и столовыми плошками, Рольф почувствовал облегчение и тут же выбросил Арлетт из головы.
Все девять месяцев беременности и днем и ночью Фелиция жила под гнетом страха, который то ослабевал до легкого беспокойства, то усиливался, но никогда не исчезал. Временами он перерастал в необъяснимый ужас, забиравшийся в самые укромные уголки души молодой женщины. Теперь же, с первыми предродовыми схватками, страх овладел ею всецело. Каждый приступ боли она встречала криком отчаяния, и когда становилось чуть полегче, думала только о том, что боль скоро вернется.