Наконец они с Обертом в сопровождении слуг и оруженосцев выехали на дорогу, ведущую к Аббатству. В сторону Вестминстера уже тянулась целая процессия желающих поглазеть на церемонию коронации нового короля. В тот момент, когда Рольф проезжал мимо дома Голдвина, на дорогу торопливо вышла пожилая служанка. Увидев толпы народа, она растерянно остановилась на обочине. Ее сжатые в кулаки руки были прижаты к массивным бедрам, на лице застыло выражение беспокойства. Поджав губы, женщина попятилась назад, снова шагнув на покрытую серебристым инеем сухую траву. Казалось, она боялась или не хотела приближаться к людям, идущим мимо.
Рольф с любопытством наблюдал за ней. Он был почти уверен, что служанка вышла на дорогу вовсе не для того, чтобы, как это принято у простолюдинов, поглазеть на нарядно одетых прохожих. Наконец ее взгляд упал на Оберта и Рольфа.
Несколько мгновений она колебалась, затем, видимо приняв решение, обратилась к де Бризу на английском. Рольф не понял ни слова. Он догадывался, что служанка хотела бы поговорить с Обертом, но, памятуя о том, что не далее как два дня назад хозяин назвал того ничтожеством, не решалась сделать это прямо. Оберт и сам понял, в чем дело.
— Она спрашивает, не видел ли кто-нибудь из нас господина Голдвина, — высокомерно пояснил он. — Она думает, что, возможно, он пошел куда-то этой дорогой, так как его нет в кузнице.
— Нет, — ответил Рольф. — Последний раз я видел его вчера утром в мастерской. Что-нибудь случилось?
Уловив суть сказанного, служанка молча покачала головой и направилась к дому.
— Подожди, — окликнул ее Оберт. — Будь добра, передай своей хозяйке, что сегодня утром Фелиция подарила мне сына.
В глазах Ульфхильды заблестели слезы. Бросив на норманна исподлобья колючий взгляд, она угрюмо пробурчала:
— Я ничего ей не передам. — И пошла дальше.
Тихонько присвистнув от удивления, Рольф пришпорил Слипнира. Оскорбленный до глубины души Оберт последовал за ним.
— Все, хватит, — с трудом сдерживая гнев, заявил он. — Гореть мне в чистилище, если я сделаю хотя бы еще попытку подлизаться к этим чертовым саксам.
Дрожащей рукой Голдвин поднес чашу с медовой настойкой к губам и одним отчаянным глотком осушил ее до дна. Он стремился забыться, отогнать прочь мрачные мысли. Но по мере выпитого эти мысли только сильнее терзали его душу. В памяти то и дело возникал образ сына, безжизненно лежащего на постели. Все надежды и мечты на будущее рухнули в мгновение ока. Никогда ему уже не увидеть в кузнице маленькой кудрявой мальчишеской головки, никогда не положить хрупкую детскую ручку на рукоятку молота. Все поглотила тьма, все умерло вместе с сыном.