— Не знаю, Рой. Если бы вы хотели построить здесь дома, возделывать землю… Но ведь вас интересует только ритуал, вам нужны все новые и новые смерти людей и динотериев…
— Наверно, у людей с разных планет и души по—разному слеплены, — сказал Крейг. — Вот у меня в душе явно чего‑то не хватает. — Он осторожно 'положил руку ей на плечо. — Иногда в выходные я лечу на остров Зверя. Очень хочу как‑нибудь взять тебя с собой. Тогда бы ты поняла…
— Я понимаю тебя, Рой. Но просто я не согласна.
Мидори потрясла мокрыми кисточками, но его руку со своего плеча не убрала. Крейг задумался.
— А почему никто не видел мертвого фитона? — спросил он. — И почему на целом континенте нельзя набрать сухого дерева даже для одного костра? Куда это все девается?
Мидори засмеялась и обернулась к Крейгу. Его рука соскользнула с плеча Мидори, и он осторожно обнял ее за талию.
— Мы называем это поглощением, — сказала она. — Они и-: — пинают друг друга. А потом вырастают в другом месте и в другой форме — так, например, появляются окружные стены. Пойми, Рой, планета фитонов не знает, что такое смерть и разложение. Здесь все поглощается и снова возрождается. Мы стираемся убить эту планету, но ее разум — да—да, разум! — просто не способен понять, что такое смерть! В биохимии смерть немыслима.
— Ладно тебе, Мидори! Фитоны вообще не способны понимать. А может, они и не чувствуют ничего.
— Чувствуют! — Она оттолкнула его руку и вскочила с места. — Их щебетание — это крик боли! Тояма помнит время, когда вся планета была почти безмолвной. Он здесь уже двадцать лет, и за это время их температура поднялась на двадцать градусов, интенсивность обмена веществ и скорость проведения нервного импульса возросли в два раза, хронаксия вдвое уменьшилась…
Крейг встал и примирительно поднял руки.
— Ну—ну, Мидори, — сказал он. — Ты же знаешь, что все это для меня темный лес.
Уже наступили сумерки, и он не мог разглядеть ее лицо,
— Я просто боюсь, — сказала она. — Боюсь, что мы даже не понимаем, что натворили.
— Мне всегда грустно становится от этого их писка, — скатал Крейг. — Сам‑то я этих тварей не обижаю. Но как подумаешь, что целые континенты вопят от боли — днем и ночью, долгие годы… Клянусь Зверем, Мидори, мне тоже становится страшновато.
Она начала укладывать свои кисточки и краски, Крейг надел на левую ногу ботинок и даже зашнуровал его, не чувствуя никакой боли.
— Пойдем ко мне, — сказала Мидори. — Я приготовлю ужин.
Крейг уже несколько раз ужинал у Мидори. Это были лучшие вечера в его жизни.
Он взял ее мольберт, и они стали подниматься по крутой тропинке. Крейг почти совсем не хромал.