— Не хотю! Не хотю! НЕ ХОТЮ!
К нему присоединился пронзительный писк Светика:
— Не буду эти! Не надену эти! Дай па-ля-сятые!
Тут загремел и голос Софи Пендрагон:
— А ну замолчите! А не то я за себя не отвечаю, и не говорите потом, что вас не предупреждали! Все, мое терпение лопнуло!
Бесцветный господин поморщился.
— Маленькие дети приносят в дом такое оживление, не так ли? — сказал он Чармейн.
Чармейн посмотрела на него снизу вверх, собираясь кивнуть и улыбнуться. Но отчего-то поежилась. Почему — она и сама не знала. Ей удалось чуть-чуть наклонить голову — и все, а потом она вслед за господином прошла под арку, и бас Моргана и визг Светика понемногу затихли вдали.
Завернув за очередной угол, бесцветный господин открыл дверь, в которой Чармейн узнала дверь в библиотеку.
— По всей видимости, мисс Шарман уже здесь, сир, — доложил он с поклоном.
— О, это хорошо, — сказал король, поднимая глаза от стопки тонких книжек в кожаных переплетах. — Входите, садитесь, милочка. Я тут вчера нашел для вас целую гору бумаг. Даже не знал, что у нас их столько.
Словно бы Чармейн никуда не уходила. Потеряшка устроилась на полу — улеглась пузиком кверху в тепле у жаровни. Чармейн тоже устроилась перед покосившейся грудой разнокалиберных бумаг, нашла себе перо и чистый лист и принялась за дело. Работать в такой компании было очень весело.
Вскоре король заметил:
— Мой предок, который вел эти дневники, воображал себя поэтом. Как вам такое обращение, милочка? Это он писал своей даме сердца, само собой. «Ваши танцы — что козьи прыжки на лугах, ваше пенье — мычанье коровы в горах». Романтично, нечего сказать, — верно, милочка?
Чармейн рассмеялась:
— Ужас. Надеюсь, она отвергла его. Э-м-м… ваше величество, а кто тот бесцвет… тот господин, который только что привел меня сюда?
— Мой эконом? — отозвался король. — Представляете, он работает у нас уже целую вечность, а я так и не выучил, как его, беднягу, зовут. Придется вам спросить у принцессы, милочка. Она помнит подобные вещи.
Ну и ладно, решила Чармейн. Значит, буду про себя называть его бесцветным господином.
День прошел тихо и мирно. Чармейн думала, что после такого бурного утра это тем более приятно. Она разбирала и описывала счета двухсотлетней давности, счета столетней давности, счета, выписанные всего-то сорок лет назад. Как ни странно, старые счета были на гораздо более крупные суммы, чем новые. Получалось, что Королевская резиденция тратит все меньше и меньше. Кроме того, Чармейн разбирала письма, присланные четыре века назад, и относительно недавние отчеты послов из Дальнии, Ингарии и даже Раджпухта. Некоторые послы присылали стихи. Самые скверные Чармейн зачитывала королю вслух. Ближе к середине стопки начались расписки. Фразы вроде «200 гиней в уплату за портрет незнакомки кисти неизвестного мастера» встречались всё чаще и чаще, и всё в последние шестьдесят лет. Чармейн стало казаться, что Королевская резиденция распродавала картины на протяжении почти всего царствования нынешнего короля. Пожалуй, спрашивать короля об этом не стоило.