Манелла была типичной — как модно было говорить — «провинциальной простушкой». Она ничего не смыслила в порочных тонкостях столичной жизни, столь знакомой ему по Парижу и теперь наверняка ожидающей в Лондоне.
— Больше вам ничто не угрожает, — заверил ее маркиз.
— Я так боялась… за вас, — выдохнула Манелла. — А знаете, это ведь Флэш предупредил меня об опасности.
— Вот и хорошо, — спокойно сказал маркиз.
Представив, как Манелла будет вспоминать это происшествие каждый вечер, как, возможно, ей будет страшно спать в своей комнате, он постарался внушить девушке, что ей не о чем волноваться.
Маркиз снова начал осыпать ее поцелуями, и это блаженство продолжалось так долго, что стало почти невыносимым.
Манелла, издав какой-то неясный звук, спрятала лицо на груди маркиза. Он нежно усадил девушку на кровать, опустился рядом и привлек ее к себе.
— Теперь послушайте меня внимательно, моя дорогая, — строго сказал маркиз. — Я не могу допустить, чтобы вы впредь подвергались подобной опасности. Хоть я и проучил негодяя Граве и здесь он больше не покажется, мир еще полон зла, и вам, при вашей внешности, невозможно странствовать по свету одной.
— Но я и не хочу больше странствовать, — заметила Манелла. — Я хочу остаться здесь, с вами. Маркиз улыбнулся ее простодушию.
— Я и сам хочу того же, — заверил он. — Но мне будет нелегко заботиться о вас, если вы сами мне не поможете.
— Как же я могу вам помочь? — удивилась Манелла.
Маркиз тяжело вздохнул. От волнения ему было трудно говорить.
— Осознав, как вы мне дороги, я решил отослать вас прочь.
На лице Манеллы появилась забавная гримаса, какая возникает на личике ребенка, когда тот видит нечто странное и непонятное.
— Но почему?
Помолчав, маркиз ответил:
— Я так решил, видя, как вы молоды и невинны.
— Не понимаю, совсем не понимаю, — покачала головой Манелла.
Маркиз медлил с ответом, подбирая слова. Наконец он начал говорить:
— Я люблю вас. Я люблю вас так, как никогда не любил ни одну женщину. По правде говоря, я никого и не любил в прошлом.
Заметив, как просияла от этих слов Манелла, он сурово продолжал:
— Но, милая, вы должны меня понять. Я не могу жениться на вас, так как у меня есть обязанности перед моей семьей, перед нашим именем, которое пользовалось доброй славой несколько веков.
Манелла вся обратилась в слух.
Маркиз продолжал Теперь каждое слово давалось ему с трудом, словно застревало в горле, — Когда я женюсь, — а это будет еще не скоро, через много-много лет, — мне придется выбрать такую невесту, которую примет моя семья.
У Манеллы появилось такое чувство, будто кто-то ледяной рукой сжал ее сердце и выдавливает из него кровь по каплям, лишая ее всякой надежды.