– Анна, ты в больнице, в безопасности. Все плохое позади. Сейчас ты должна сосредоточиться и постараться ответить на несколько вопросов. Ты меня понимаешь? Просто кивни головой, если понимаешь.
– Нет необходимости переходить на язык жестов, – сказала Анна, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно более уверенно. – Я все прекрасно понимаю и могу говорить.
Вопросы, конечно, задавал ей не Алексеев, а следователь.
В сущности, один-единственный вопрос:
– Уморили, Анна Викторовна, голодом свою подопечную и полагаете, вам это сойдет с рук только потому, что умеете ловко симулировать сумасшествие?
Разумеется, он так прямо не сказал. Но подтекст! Но интонации! Но этот устало-брезгливый взгляд!
– Должен вас предупредить, – сказал он, захлопывая папку с протоколом, – что, в случае если гражданка Огнева скончается, у вас будут…
– Так Муза жива! – вскрикнула Анна.
Очевидно, на ее лице отобразилась неподдельная радость, потому что следователь посмотрел вдруг с интересом.
– Жива, жива, – подтвердил он. – Но очень истощена. Однако организм борется. Железное здоровье, после такого-то…
Он сморщился, словно съел что-то очень кислое, и ушел. После этого Анне стало немного легче. Она не прочь была бы снова ускользнуть в сон. Какая разница, что произойдет дальше? Она могла в любой момент, из любого места шагнуть в жаркие июльские дни того единственного года, когда была счастлива.
Влажный шелк его кожи, темный мед его глаз. Марк оказывается рядом с ней мгновенно – как только за матерью закрывается дверь, и Анна пугается, что мать услышала, как изумленно ахнули пружины старенького диванчика. Она может вернуться с дороги, забыв что-нибудь, и поэтому они первые десять минут просто лежат неподвижно и тихонько целуются, но потом у обоих срывает крышу. На этот раз Анна чувствует все, ее нервы, как кажется ей, расположены прямо поверх кожи, все так остро, так невозможно хорошо, что ей хочется кричать. И она кричит.
Господи, снова будят. Будет ли покой в этой больнице? Алексеев. Смотрит жалкими глазами.
– Анна, понимаешь, в чем тебя могут обвинить? Ну же, не надо от меня отмахиваться. Слушай, у меня мало времени. Я вообще не имею права тут находиться.
– Да. Я понимаю. Но это неважно.
– Это важно. Важнее всего на свете. Ты ведь не делала этого? Нет?
– Нет.
– Но что же произошло?
– Я не знаю. Это же глупо. Я не могла желать зла Музе. У меня просто не было повода. Она мне хорошо платила. Хотя никаких денег я пока не видела. Она относилась ко мне по-доброму… Я уверена, Муза придет в себя и все объяснит.
– Анна. Ее родственница – племянница, кажется, – уверяет, что повод у тебя был. Что с момента твоего водворения в доме Муза грозилась лишить ее наследства. Переписать все на тебя.