Саша сообразил сразу.
— Сколько их?
— Не считал, но человека три-четыре будет.
— Володя, ты как, сходишь со мной в церковь?
— Я атеист, — ухмыльнулся танкист, — но на экскурсию схожу.
— Тогда так. Врываемся в церковь. Ты стреляешь в тех, что справа, я беру на себя тех, что слева.
— Так стрельбу же услышат!
— В городе и так стреляют. Кроме того, у церкви стены толстые, звук пригасят. Автомат с предохранителя сними.
Стараясь идти тихо, они подобрались к церкви сбоку. Было это непросто, учитывая, что на подошвах немецких сапог набиты металлические набойки. Замерли у дверного проёма.
— Володя, — зашептал танкисту в ухо Саша, — заходим спокойно и открываем огонь. На нас их форма, и они сразу не поймут, не встревожатся.
— Понял, — кивнул в ответ танкист.
Они спокойно вошли, постукивая по каменному полу подковками. Один из корректировщиков вскочил было, но, увидев своих, успокоился.
Огонь открыли сразу из двух стволов. Никто из корректировщиков не успел оказать сопротивления.
Зал, где проводились церковные богослужения, затянуло пороховым дымом, а звук выстрелов, множась эхом от высоких потолков, бил по ушам.
И в самом деле: в углу аккуратно стояла буссоль и около неё дальномер. Рядом с телами убитых, помаргивая жёлтым огоньком, попискивала рация.
— Добей немцев, если кто ещё жив.
Саша решил вывести из строя оптические приборы. Вещь дорогая, точная оптика и механика — на складах такую ещё поискать надо.
Александр автоматом разбил оптику на дальномере и буссоли, ударами каблука снял металлические корпуса. Обратил внимание — что-то тихо в церкви.
Он повернулся к танкисту.
— Ну, ты чего?
— Как-то не по-людски раненых добивать. Уж лучше ты!
— А они бы нас пожалели? Враг хорош, когда он мёртв. Или ты воевать в белых перчатках хочешь? Не получится.
Саша подошёл к лежащим на полу немцам. Сергей просчитался — их было пятеро. Четверо были мертвы — с такими ранами в груди и голове не живут. Пятому же пули угодили в живот, он был без сознания и часто дышал.
Саша вытащил пистолет и выстрелил раненому в голову, вторым выстрелом разнёс рацию. Какой-никакой, а ущерб.
— Пошли!
На танкиста было жалко смотреть. Он плёлся за Сашей как побитая собачонка. За рулём трофейного грузовика рисковал, в церковь войти и стрелять не побоялся, хотя кто-то из немцев вполне мог успеть выстрелить в ответ. А раненого добить кишка оказалась тонка. Вот почему так? Или в русских сострадание к увечным — даже врагам своим — от рождения заложено?
— Долго вы что-то, — обеспокоился Вилли при встрече.
— Сам бы, наверное, быстрее сделал. Только чего тогда вместо меня не пошёл? — зло прошипел танкист.