Вновь прозвучал голос викария:
– Несчастный случай – да, очевидный несчастный случай.
И тут Клэр внезапно расхохоталась – хриплым, грубым смехом, эхом отозвавшимся в скалах.
– Это поганая ложь, – проговорила она. – Я убила ее.
Она почувствовала, как кто-то похлопал ее по плечу, чей-то голос произнес успокаивающе:
– Ну, будет, будет. Ничего. Вскоре вы придете в себя.
Но Клэр не пришла в себя вскоре. Она уже вовсе не пришла в себя. Она продолжала твердить в помрачении – разумеется, в помрачении, когда нашлось по крайней мере восемь свидетелей, наблюдавших эту сцену, – что она убила Вивьен Ли.
Она была очень несчастна до тех пор, пока за нее не взялась сиделка Лауристон. Сиделка Лауристон отлично умела справляться с душевнобольными.
– К ним, бедняжкам, надо уметь приноровиться, – приговаривала она сочувственным тоном.
Сиделка сказала Клэр, что она тюремщица Пентонвилльской тюрьмы. Приговор Клэр, – сообщила она, – был заменен на пожизненные каторжные работы.
Одну из комнат оборудовали под тюремную камеру.
– А теперь, полагаю, мы будем довольны и счастливы, – заявила Лауристон доктору. – Если вам угодно, давайте ей ножи с тупым лезвием, доктор, но думаю, можно не опасаться суицида. Она не того типа. Слишком сосредоточена на себе. Любопытно, что именно такие часто не видят, где край, и срываются.