Разведчики вышли из блиндажа. Севидов закурил, пытаясь хоть как-то унять давящую головную боль. За столом, уронив голову на грудь, задремал Кореновский. В углу блиндажа, примостившись на снарядном ящике, сидел лейтенант Осокин. Он чистил пистолет, очевидно борясь со сном.
— Геннадий, — подходя к нему, шепотом окликнул Севидов, — я загляну к начальнику штаба. Останешься здесь. Да не греми железками, пускай комиссар поспит.
— А вы, товарищ генерал?
— Ладно, ладно.
Генерал вышел. Досадуя на скрипучую дверь, осторожно прикрыл ее. После блиндажного чада ночная прохлада бодрила. По-прежнему было тихо. Даже слышалось разнобойное кваканье лягушек. Оно было так азартно, что походило на пулеметную трескотню. Легкий ветерок невидимо слизывал прохладу с чуть волнистой поверхности Маныча.
Снова скрипнула дверь блиндажа. Все же Кореновский проснулся.
— Ты куда это от меня удираешь? — недовольно пробасил он.
— Поспал бы ты, Евдоким. Измотался ведь.
— Рано ты меня в старики записываешь.
— Какой ты старик!
— К Батюнину?
— Да. Пойдем потолкуем. Время не ждет, а положение…
— Хуже губернаторского. Но драться будем до конца.
— Драться обязательно будем до конца, — сдерживая раздражение, согласился Севидов и добавил с твердостью в голосе: — Пока не прикончим фашистов.
— Ты хочешь вывести дивизию из-под удара?
— Не из-под удара, а спасти от полного уничтожения.
— Не понимаю я тебя, Андрей. Мы с тобой обязаны помочь командирам, бойцам преодолеть боязнь окружения. Мы обязаны добиться, чтобы, ведя бой с противником, они не оглядывались назад, не смотрели бы на фланги, а били врага. Ты же сам…
— Ну продолжай, продолжай, подводи к выводу.
— А вывод один. Он ясно изложен в приказе Сталина. Пункт второй, «А»: «безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отвод войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в Военный совет фронта для предания военному суду».
— Наизусть выучил?
— И тебе советую.
Комиссар что-то недопонимал Севидова. Сейчас, когда в душе комдива кровоточащая рана, когда известие о гибели жены и внука должно было вызвать в нем ярость, желание ринуться в бой, отомстить фашистам, он думает, как избежать боя, сберечь дивизию, сохранить людей.
В густой темноте, почти на ощупь, они добрались до землянки подполковника Батюнина. Тот стоял у входа, курил.
— Махришь? — тихо спросил Севидов.
— Махрю, Андрей Антонович, — так же тихо ответил Батюнин, пряча в ладони махорочную цигарку.
Илья Кузьмич Батюнин не признавал иного курева, кроме махорки. Севидов помнил, что его еще в кавалерийской школе прозвали Махрой. Это прозвище спустя много лет пришло за Ильей в Академию имени Фрунзе, где они вместе учились. Батюнин внешне был мешковатый и неповоротливый. Его выдержка, спокойствие, даже флегматичность, не раз удивляли Севидова. Но именно эти качества и ценил в своем начальнике штаба Севидов. В какие только переплеты не попадали они, отступая от границы! Иные не в силах были сдерживать себя — горячились, терялись и делали глупости. Подполковник Батюнин в любой обстановке не терял самообладания. Севидов знал: если где-то острое положение — туда надо послать начальника штаба.