Эти кованные сапоги, собственно, и составляли весь наряд этой разновидности аборигенов, но ввиду наличия густого и не лишенного изящества волосяного покрова, вызова общественной нравственности не имело места. Даже в случае такой молодой и здоровой особи, что ворвалась сейчас в кабинет мистера Беррила. На этот счет имелось постановление Муниципальной Комиссии Колонии...
– Если еще раз меня подвергнут здесь таким оскорблениям!.. И если оскорблять меня будут такие старые суки, на которых наш Закон запрещает поднимать руку!..
– Не подвергнут, Балла... Вас, кажется, зовут Балла? Хотите молока? Прямо из холодильника... – Барсук стал взглядом искать подходящую мисочку...
– Я хочу разодрать твою небритую морду! Я второй день ошиваюсь вокруг твоего заведения, Барсук! И дело у меня срочное... А у тебя здесь без конца торчит всякая подозрительная шваль, вроде Мохаммеда из «Десницы». Поставщик таким не верит...
– Ну, теперь, дорогая, мы вместе, наедине. Выкладывай свое дело...
– Дело короткое. Короче некуда. Я привела человека из Леса, с которым Поставщик будет иметь дело в этот раз. Только и всего. Вели его пустить – и я пошла. Ты в курсе, что Поставщик в этот раз привез много?
– Я всегда в курсе... Был знак... – уверенно и привычно, сам не зная зачем, соврал Барсук. – Дюк, запускай того... который с ней... Постой, Балла – твой гонорар...
– Мне платит Поставщик. И только он! – Дверь за пумоидом захлопнулась. На несколько коротких мгновений Барсук остался наедине с собой.
– Господи, хоть что-нибудь делается в этом мире без шума и треска? – спросил он Бога.
Потом посмотрел на часы. До полудня оставались считанные секунды. Барсук открыл сейф и положил серебряную «луковицу» туда – поверх того пакета, который теперь уже неизвестно кому и когда пригодится. Потом крепко запер сейф. Ему не нравилась мелодия, которую играли эти часы.
* * *
«Бог ты мой, – думал Гвидо, пристраивая примитивную капельницу над узким лежачком, на котором, словно сломанная игрушка, примостился обожженный и ослепший абориген – с виду детеныш, смахивавший на Учителя Ю, только в миниатюре. – Сколько их здесь... Только на койках – сорок или около того... И это я – я всего-то несколько часов назад за ужасное дело считал умерщвление одного-единственного бандита в корабельном лазарете...»
Он нашел глазами Кая, который в этот момент, обжигаясь, вытаскивал из древней конструкции стерилизатора блестящие стальные инструменты хирургического ремесла. Это было одно-единственное человеческое лицо, различимое в полумраке подземного лазарета. Все остальное напоминало полотно Босха. Люди-кроты, люди-богомолы, люди-лемуры... Терпкий запах примитивной антисептики, странные подземные ароматы-миазмы... Развороченная плоть, кровь и обнажившиеся внутренности тяжело раненных нелюдей. Живые и мертвые – вперемежку. Сознание начинало «плыть». Гвидо подумал, что лучше бы ему остаться там – на поверхности, под пулями и напалмом, а не в этом кошмаре... Он и пытался остаться там, вытаскивая из горящих хижин и полузасыпанных землей убежищ-щелей полумертвых аборигенов. До тех пор, пока не наткнулся на опаленную тушку вот этого едва живого детеныша. Его он донес сюда сам... А выйти вновь на поверхность уже не получилось – ахнули «большие» заряды, установленные десантом на поверхности. И спасать стало некого... Больше в лазарет не приносили ни живых ни мертвых.