— Поторапливайся, Хейг. У нас мало времени, — сказал он, вышел в коридор и направился в палату.
Окна в операционной не открывались, так что Хейг мог сбежать только через дверь. Если что, Керри успеет его перехватить.
Брюс заглянул в палату. Шермэйн и Игнаций с санитаром-африканцем уже переложили женщину на каталку.
— Отец, нам нужно больше света.
— Могу дать вам еще один фонарь. Больше ничего нет.
— Хорошо, будьте добры. Давайте я ее отвезу.
Отец Игнаций и санитар ушли, а Брюс помог Шермэйн отвезти каталку из палаты в операционную. Роженица с посеревшим лицом стонала от боли. Такое лицо бывает, только когда боятся. Или когда умирают.
— Недолго ей осталось, — сказал он.
— Знаю, — отозвалась Шермэйн. — Надо спешить.
Женщина заметалась по каталке, невнятно бормоча, потом вздохнула, так что ее огромный, накрытый одеялом живот поднялся и опустился, и снова застонала.
Хейг, скинув с себя куртку и оставшись в жилете, мыл руки над раковиной в операционной и даже не оглянулся, когда ввезли роженицу.
— Положите ее на стол, — сказал он, намыливая руки до локтя.
Каталка была вровень со столом. Женщину приподняли на одеяле и перевалили на стол.
— Она готова, Хейг, — сказал Брюс.
Хейг вытер руки чистым полотенцем, повернулся и, подойдя к женщине, замер. Она не осознавала его присутствия, ее открытые глаза ничего не видели. На лбу Майка выступил пот, подбородок покрывала седеющая щетина.
С глубоким вздохом Хейг откинул одеяло. На роженице была короткая рубашка с расстегнутым воротом, не прикрывающая живот — непомерно раздутый, твердый, с провалившимся пупком. Колени согнуты, полные бедра раздвинулись в потуге, тело выгнулось, под посеревшей кожей напряглись мышцы, пытаясь извергнуть застрявший плод.
— Скорей, Майк! — с ужасом воскликнул Брюс.
Хейг начал осмотр. Его руки казались бледными на фоне темной кожи. Закончив, он отступил назад.
Отец Игнаций с санитаром принесли еще два фонаря. Священник начал было что-то говорить, но осекся, почувствовав напряжение. Все смотрели на Майка.
Хейг закрыл глаза. Черты его лица в свете фонаря казались резкими и угловатыми, изо рта вырывалось тяжелое дыхание.
«Не надо его подталкивать, — интуитивно понял Брюс. — Я подтащил его к краю пропасти, а шагнуть в нее он должен сам».
Майк открыл глаза.
— Кесарево сечение, — сказал он таким голосом, словно произносил смертный приговор, и задержал дыхание. Наконец он выдохнул: — Я сделаю. Халаты и перчатки! — выпалил Майк, обращаясь к священнику.
— В шкафу.
— Достаньте!
— Помоги мне, Брюс. И вы тоже, Шермэйн.
— Конечно. Скажите как.