Не вышло. Фургон с мальчиком проскочил беспрепятственно. Несмотря на то что дежурному заблаговременно сообщили по рации, что около часа назад мальчика под угрозой применения силы пришлось выдать властям.
Вместо усиления бдительности горе-постовой… уснул. Дело происходило в пять утра. А всю ночь у его палатки шнырял пронырливый енот-воришка, не только умудрившийся уволочь заготовленные женой сандвичи, но и перевернуть открытый термос с кофе. Лишь благодаря крепкому напитку часовой спасался от подступающей дремы. Совладать с сонливостью в первые часы без кофе помогал сменивший достающего енота скунс, которого угораздило «испугаться» возле дежурной палатки, и висящий на деревце у дороги опоссум с проницательными глазками-бусинками, что реагировали на каждый звук. Впоследствии любопытный опоссум оказался зорче часового, который вырубился сразу по ослаблении вони скунса и проморгал полицейскую кавалькаду, перевозящую мальчика. А вот опоссум, заприметив приближающийся конвойный фургон, не дал застать себя врасплох. Мало ли. Он бросился наутек, задев лапкой колышек палатки. Но шевеление было незначительным, а сон постового глубоким.
Растревоженные телефонными звонками с Маленькой Гаваны бабульки и сибариты набросились на соню с обвинениями, будто именно он и есть первопричина всех несчастий диаспоры. Смерив его уничтожающим презрительным взглядом поочередно, часть жителей палаточного лагеря тут же решила сворачиваться, другая рванула к частным автомобилям, чтобы срочно ехать к аэропорту вызволять мальчика. Проштрафившийся постовой, молча выслушав заслуженные проклятия, вернулся в дежурную палатку и уснул повторно.
…У металлической сетки, сквозь которую великолепно просматривалась взлетно-посадочная полоса и был хорошо виден небольшой самолет, приготовленный, как предполагали, к полету с Элианом, скопилось несколько сот человек. Толпа прибывала. Журналисты, оставив безуспешные попытки проникнуть на полосу поближе к самолету, принялись интервьюировать недовольных исходом судебного разбирательства пикетчиков. К камерам выдвинули жидковолосую донью, получившую неожиданное признание в толпе после проигранной стычки с грубияном в маске. Она громко и с выражением проскандировала «Долой Кастро!» и заплакала, демонстрируя синяк на плече.
Запечатленные на камеру незначительные побои бабушки не тянули на сенсацию в сравнении с моральным ущербом, о котором твердили кубинцы. Поэтому корреспонденты решили использовать толпу в качестве живого фона.
Репортаж в прямом эфире вела перспективная тележурналистка принадлежащего дону Канозе испаноязычного канала Аманда Флорес, мать-одиночка, чья пятнадцатилетняя дочь по устоявшейся традиции недавно впервые вышла в свет в подвенечном платье и тут же была замечена королем Маленькой Гаваны. Дон Орландо оценил привлекательную внешность Аманды, но больше был поражен чистой ангельской красотой юной прелестницы. Поражен настолько, что ее маму сразу повысили в должности, переведя из заштатного отдела писем умирающего ток-шоу в новостную программу – одну из самых рейтинговых на канале. Теперь она трудилась на переднем рубеже журналистики с соответствующей зарплатой и вовсю старалась оправдать доверие своего благодетеля, даже не догадываясь о предельной пошлости его истинных намерений.