— А ты ступай, нечего тебе здесь делать,— рявкнула я на семиклашку (руки она уже домыла).
— Я видела «Одалиску в гризайли»,— наконец вымолвила Бетти.
— Да? И что?
— Ты была права. Там и впрямь есть нечто такое, чего быть не должно. За плечом у женщины. Если смотреть на картину прямо, то ничего не видно. Нужно встать под определенным углом.
— Анаморфоз! — Как приятно было убедиться, что галлюцинациями я не страдаю!
— Ана — что?
— Так называются скрытые изображения. Что-то вроде оптической иллюзии. Увидеть их можно только в конкретном ракурсе. Ну и что же это было?
— Белка.
Мы молча стояли рядом, глядя друг на друга в зеркало. На пресловутом полотне изображалась нагая красавица в обстановке турецкой роскоши.
Откуда бы там взяться белке? Бог весть, водятся ли белки в Турции!
— Ты уверена? — уточнила я.
— Абсолютно уверена. Там была еще одна картина с предыдущей выставки и тоже со «спрятанной» белкой. «Венера и Адонис». Белка сидела на ветке дерева.
— И ты думаешь...
— Я не думаю, Ананка, я знаю. Эти картины писал Каспар,— И Бетти горько расплакалась.
В течение всего последнего урока я планировала дерзкий побег. Возможно, что судьба моя — горы Западной Виргинии, но я просто обязана так или иначе эту судьбу отдалить. В четыре часа ровно я опрометью бросилась к выходу, не дожидаясь Бетти. Я сама не знала, куда пойду, но, как только окажусь в безопасности, сейчас же свяжусь с Иррегулярами. Я бегом промчалась по дорожке, ведущей к школьным воротам,— и кого же там обнаружила, как не маму? Прислонившись к паркометру, мама как ни в чем не бывало поджидала меня.
— Ты куда-то собралась? — осведомилась она.
— Домой, ясное дело,— вздохнула я, признавая поражение.
Метро было битком набито спешащими домой школьниками, но родительского эскорта не наблюдалось ни при ком, кроме меня. От стыда мне хотелось провалиться сквозь землю. С отсутствующим видом утомленного жизнью пригородного пассажира я разглядывала рекламные плакаты. Особенно жутковато смотрелись парные изображения безымянной мужской головы: в варианте «до» голова отсвечивала голой лысиной; в варианте «после» она обросла густой, роскошной шевелюрой. Улучшение ставилось в заслугу уникальному аэрозолю, маскирующему зоны поредения волос. На протяжении шестидесяти кварталов я читала и перечитывала слоган: «Никто не заметит разницы!» Скрытый смысл слов от меня ускользал. Но к тому времени, как двери поезда открылись на Спринг-стрит, я наконец поняла суть рекламы.
Тем вечером я сидела у себя в спальне, тупо уставившись в стену. Медленно текли часы; я была отрезана от всего мира. Два чемодана стояли на прежнем месте; я не потрудилась их собрать. Что мне за дело, даже если и придется уезжать в чем есть! Я единственная, кому известно о страшном преступлении! Снова и снова я прокручивала в голове пять простых фактов: