– Не все. Верст с двенадцать с хлопами на телегах проехал, – широко улыбнулся в ответ Казик.
– Да, двенадцать верст – это сильно! Я вот, помню, тоже как-то ножками потопал: от Нерчинских рудников до Читы, когда с каторги ушел. А сколько тебе годов? По росту вроде парень, а на лицо – совсем молодой вьюнош. Сознавайся, как на исповеди!
– Ну… Это… Шестнадцать…
– Будет?
– Будет. В декабре точно будет.
– Э, брат, до декабря еще дожить надо. А чтоб дожить, нам как следует подраться придется: вон сколько вокруг немецкого воронья! Ты хоть стрелять-то умеешь?
– Стрелял… Из револьвера. Два раза барабан расстрелял.
– И попал?
– Попал. В сарай.
– Орел! Ну прямо Соколиный Глаз!
– А вы не смейтесь, бо ударю.
– Меня?
– А то кого же!
– А ну-ка, покажи силу, вот кулак мой – разожми!
Несмотря на неплохо развитые в каменотесной мастерской у дяди и на чулочной фабрике руки, разогнуть крепко сжатые в кулак пальцы командира Рокоссовскому не удалось, несмотря на натужное пыхтение в течение пяти минут.
– Ну что, орел, не осилил? А почему? А потому, что гимнастику делать надо каждый день в зной и мороз, в тюрьме и на воле. А кисть руки постоянно упражнять: сжал-разжал кулак, сжал-разжал. Зато потом от твоей сабли германские уланы раздваиваться начнут: ноги в седле, а туловище – на земле. Так-то!
Ну, да ладно. Надо подумать, как к тебя к делу пристроить. Станислав Станиславович! Подойди-ка! – позвал командир одного из чистивших лошадей «косиньеров».
– Вот, знакомьтесь. Это – товарищ Казимеж Рокоссовский, варшавянин. А это – Станислав Пестковский, командир отрядного резерва, где мы учим новоприбывших верховой езде, обращению с оружием и прочим военным азам. Прошу, как говорится, любить и жаловать! А ты, Станислав, прими этого орла под свое крыло, выдай оружие посерьезнее его пятизарядной сморкалки и в первом же немецком имении реквизируй парню коня с седлом и сбруей. Да не забудь – пятую часть цены лошади хозяевам марками выдай, а на остальное расписку. А то знаю я вас!
– Зачем обижаешь, командир…
– Не обижаю, а шутю! Ну, ступайте!
* * *
С тех пор прошло десять дней, а главное – две стычки с германскими солдатами, расквартированными с начала восстания по многим крупным фольваркам немецких поселенцев. Во дворе именно такого фольварка и сидел Казимир, пытаясь втолковать пленному солдату, что никто того расстреливать не намерен. Благо солдат попался из местных и по-польски худо-бедно, но понимал.
– Ну сам посуди, Никиш, зачем нам тебя убивать? Ты ни в кого не стрелял, сам оружие бросил, руки поднял, когда мы ночью ворвались. Здешних поляков-батраков не обижал, имущество их не трогал.