— Не знаю, — ответила Фенела, — я еще ни разу не выходила замуж.
Слова прозвучали непринужденно, но горькая мысль пронзила ее мозг: будь она с Рексом, она бы этого не сказала. Потому что Рекс и сам знал бы, что говорить и как действовать. О, вместо этой ужасной неловкости она вся лучилась бы счастьем, целиком поглощенная своей любовью, сверх всякой меры довольная тем, что принадлежит наконец милому возлюбленному и знает, что бесконечно любима.
— Но я обязательно должен кое-что сказать, — настаивал Ник. — Традиции того требуют. Хотя слова в подобных случаях абсолютно бессильны.
И он вновь приподнял стакан и протянул к ней.
— За Фенелу — мою любимую, — произнес он глубоким от смущения голосом.
Фенела почувствовала, что дрожит, и заставила себя смело взглянуть ему прямо в глаза, говоря при этом срывающимся голосом:
— Я хотела бы выпить за твое счастье, Ник.
— А я счастлив, — откликнулся он. — И хочу, чтобы ты знала, я уже и так несказанно счастлив!
Фенела поставила стакан на место.
— Как бы мне хотелось, Ник, ради тебя же самого, чтобы все было по-другому… но я уже объясняла тебе, в чем дело, и ты сказал, что понял.
— Да-да, я понял… по крайней мере, пытаюсь понять, но, Фенела, это никак не мешает мне любить тебя!
«Ох, не следовало мне так поступать с ним, — подумала Фенела. — Это ошибка, преступление, ведь он еще так молод!»
Впрочем, она с самого начала не лукавила и была с ним совершенно откровенна. Тогда вечером, во время объяснения в кустарнике, она призналась ему, что любит другого. В разговоре не упоминалось никаких конкретных имен, тем не менее Фенела считала, что Ник не мог не знать: имелся в виду Рекс Рэнсом.
До нее как бы издалека доносилась ее собственная речь, тихая, дрожащая, запинающаяся на каждом слове, и, тем не менее, все-таки упорно звучащая и высказывавшая до конца то, что высказать было труднее всего — ее чувства.
— Я люблю другого… вы должны знать об этом прежде, чем что-либо предпринимать в дальнейшем… Я люблю его очень сильно… и так сильно уже никого не смогу любить… сказать вам об этом — мой долг…
И с трудом выдавливая из себя эти слова, девушка в то же время сознавала чистое безумие своего поступка: как невыразимо глупо с ее стороны откровенничать и тем самым рисковать собственными интересами и лишать My последней надежды на простое человеческое счастье.
Тем не менее девушке казалось, что нельзя ничего таить от Ника, потому что он слишком порядочен, слишком добр и, главное, — слишком любит ее.
Эту любовь трудно было не заметить, она ощущалась во всем: даже когда Фенела целиком погружалась в свои собственные мысли, отголоски этой безграничной любви различались ею в пылкости речей, с которыми он обращался к ней, чувствовались в трепетном пожатии его ладони… Казалось, сам воздух вокруг был до предела насыщен его любовью, любовью сэра Николаса, в ответ на которую она со своей стороны могла предложить лишь благодарность и сочувствие.