— Полагаю, что нынче мне доставлено будет удовольствие от вашего общества и общества вашей дочери в течение всего ужина. Императрица сообщила мне, — понизил голос Нарышкин, — что вы приглашены со всем семейством. Она ждет не дождется, когда вы доставите ей удовольствие, привнеся во дворец приятное разнообразие. Двор ведь одинаков, и новые лица всегда в чести.
— Несомненно. Но, правильно ли я понял, вы хотите быть спутником моей Наташи на ужине?
— Я надеюсь на это…
— Что же, окажите нам такую честь, — важно кивнул головой Наташин отец.
Тут Обресков вспомнил о супруге, которая в протяжении разговора стояла рядом, нимало изумляясь столь любезному обращению мужа с незнакомцем и такому явному позволению Петра Николаевича ухаживать за их дочерью.
— Это Аграфена Ильинична, моя супруга. Прости, я в изумлении моем забыл ее представить. А это, видишь ли, — повернулся он к жене, — мой приятель Василий Федорович Нарышкин.
Услышав фамилию, столь знатную и известную, Аграфена Ильинична несколько поуспокоилась и поклонилась Василию Федоровичу. Тот ответил на ее поклон с серьезной любезностью, не замечая ее смущения и неловкости в этой новой для нее обстановке.
— Позволь, Петр Николаевич, мне и супруге твоей предложить руку.
Отказать в такой галантной просьбе Обресков никак не мог и, пропустив вперед Нарышкина, справа от которого шла его дочь, а, слева — жена, последовал за ними.
Дома все семейство придалось воспоминаниям об ужине и обмену впечатлениями. Двор был признан блистательным, императрица — прекраснейшей и премилостивейшей, а Нарышкин — блестящим молодым человеком. При этом в голове у обоих родителей вертелось приблизительно одно соображение — соображение о браке. Весь вечер Василий Федорович был необыкновенно внимателен к Наташе, что наталкивало любящих и тщеславных родителей на мысль о том, что молодой человек увлекся, а возможно, и влюбился в их дочь.
Поэтому когда на следующий же день Василий Федорович пригласил Наталью Петровну на прогулку, родители ее не возражали. Молодые люди выехали в экипаже и почти сразу оказались на Невской першпективе.
Нарышкин рассказывал обо всем любопытном и сколько-нибудь интересном, что попадалось у них на пути, и Наташа заслушалась его. Петербург, полный диковин, не мог не обаять девушки, мало чего видевшей в своей жизни. Все было в новинку и странным образом пробуждало смутные воспоминания ее детства: дворцы, яркие наряды темноволосых людей, чужую речь. Неожиданно для себя Наташа вдруг произнесла, ошеломив спутника:
— Che belia citta…
— Вы говорите по-итальянски? Я изумлен…