Нестерпимый жар уже обжигал и душил Кудрявцева, когда снова налетела черная метель, и снова возник футляр. Но теперь он был очень узким, вплотную прилегал к телу, и от него исходило ощущение ужасающей чугунной тяжести. Тяжесть эта все нарастала, давила на сердце, на мозг, и вскоре Кудрявцев потерял сознание.
Когда он очнулся, не было ни серого колодца, ни огненного моря внизу; и он уже не падал, а поднимался куда-то по гигантской круглой шахте, составленной из ажурных колец, а сквозь сложнейшие переплетения их элементов виднелась светящаяся оранжевая пелена.
Он успел понять — по этой пелене, — что его перебросили в другой, в «их» мир, и еще успел ощутить, что тело его будто бы исчезло, или, пожалуй, не исчезло, а превратилось в пустую оболочку, где нет ни сердца, ни легких, и непонятно даже, как это он еще живет и дышит, — и эта пустая оболочка медленно заполняется ледяным холодом. Холод вскоре заполнил все тело, и оно перестало существовать для Кудрявцева; потом волна этого чистого и очищающего холода затопила мозг, но вместе с ней хлынула ослепительная ясность и подлинное понимание.
Кудрявцев уже не был собой — маленьким, хрупким существом, которое может существовать лишь в очень узкой и случайной полосе спектра, — и сознание его не было таким ограниченным, странно обособленным от всего мира, каким оно является у этих существ. Яркий свет Единого Разума был для него опасен, потому что он все же принадлежал к этим существам и мог лишь на краткие мгновения прикоснуться к Великому Пониманию. Но, сознавая это, Кудрявцев думал о себе и вообще о людях как о чем-то постороннем — о причудливой форме разумной жизни, которая совершенно неожиданно оказалась на пути, на единственно возможном пути… Кудрявцев ощутил глубокую скорбь и тревогу, рождавшуюся в Едином Разуме при мысли об этих странных разумных существах из другого мира, — но его все сильнее отвлекали очень яркие, четкие картины, поступающие в мозг откуда-то извне. Вообще все это — ледяной холод, отчуждение от своей телесной оболочки и от своего сознания, подключение к Единому Разуму, тревога и скорбь, странные изображения, сменяющиеся в мозгу, — происходило почти одновременно, накладывалось друг на друга, переплеталось в стремительном темпе. Какой-то оттенок прежнего, человеческого восприятия еще сохранился у Кудрявцева в эти первые секунды подключения, и он успел подумать, что, мол, странно получается: картины эти поступают в мозг не через зрительные рецепторы — перед глазами ведь нет ничего, кроме ажурных конструкций шахты, — и успел даже понять, что картины посылаются в мозг из громадных ажурных колец, образующих шахту, и что в каждом кольце — своя серия изображений. А потом он только разглядывал сменяющиеся кадры, как разглядывают иллюстрации к хорошо знакомой книге. Книгой была история этой планеты — его планеты, обиталища Единого Разума.