— Англия не имеет надо мной власти, — заявила девушка. И тут же осознала, что это неправда.
— Не имеет? Твой английский весьма хорош для того, кому наплевать на культуру. Я удивилась, когда Гейбриел сказал мне, что ты здесь. Предполагаю, что тебе здесь нелегко. — Джулиана промолчала, а мать добавила: — Полагаю, для тебя все это также, как было когда-то для меня.
То есть очень трудно. Как видишь, дочь, мы не такие уж разные.
«Мы не такие уж разные» — этих слов она боялась как огня. И молилась, чтобы они оказались неправдой.
— Нет, мы совершенно разные.
— Сколько ни повторяй это, правды не изменишь. — Луиза откинулась на спинку дивана. — Взгляни на себя. Ты только что с бала, полагаю, но вся чем-то измазана, что говорит о том, что у тебя был не самый… респектабельный из вечеров. Чем ты занималась?
Джулиана оглядела себя. И едва сдержалась, чтобы не смахнуть быстро засыхающую мякоть, прилипшую к платью.
— Не твое дело, — пробурчала она.
— Впрочем, это не важно, — продолжала гостья. — Суть в том, что ты не можешь устоять — тебя тянет на приключения. Ты не желаешь лишать себя тех удовольствий, которые встречаются на твоем пути. Выходит, ты унаследовала мою страсть к приключениям, и в этом нет ничего удивительного. Хочешь ты того или нет, но я твоя мать. Я в тебе. И чем скорее ты прекратишь бороться с этим, тем лучше для тебя.
«Это неправда! — мысленно воскликнула Джулиана. Десять лет, в течение которых она росла, она изо всех сил сопротивлялась тому материнскому наследию, что жило в ней. И она вовсе не искала ни приключений, ни скандалов, ни бесчестья.
Не искала?..
Перед ней тотчас замелькали воспоминания: вот она, убегая, несется через темный сад; вот прячется в чужой карете; вот скачет по Гайд-парку в мужском платье; вот взбирается на бревно, чтобы достать упавшую в озеро шляпку; вот обрушивает пирамиду овощей; вот целуется с Саймоном в конюшне, а затем целуется с ним в доме его невесты… Да-да, целуется с Саймоном!
За последнюю неделю она сделала практически все, чтобы вызвать скандал. Так что, выходит, ее мать права? О Боже!
Снова взглянув на мать, она спросила:
— Что тебе нужно от нас? — Джулиана услышала дрожь в своем голосе и невольно поморщилась.
Луиза молчала, глядя на дочь своими холодными голубыми глазами. Через несколько минут Джулиане это надоело, и она заявила:
— С меня хватит! Я и так слишком много лет потратила на ожидание. — Она встала. — Я иду спать.
— Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь, — сказала наконец Луиза.
В этих словах не было ни грусти, ни сожаления. Да и не могло быть. Эти эмоции — не для матери. Они для тех, кто способен чувствовать.