— Видишь, кто я такой? Как дам, в голова полетит.
Я начала кричать. Мужик выскочил, муж из хаты, говорит:
— Что такое?
Дак он:
— Это твоя жена?
И отпустил.
После этого все они вышли на улицу, кидали эту, гранату. Переночевали, наутро — это было пятнадцатого… Правда, еще скажу. Вечером пришел один из них. Был халат на нем белый, но пятна крови. На этом халате.
И мне говорит:
— Молодая, постирай халат.
Я говорю:
— У нас мыла нема — погорельцы, у нас негде купить…
Дак он говорит:
— Я принесу мыла, постирай мне халат. Мне на завтра нужен он.
Я уже волей-неволей стала стирать этот халат. Постирала халат, повесила над печкой, а он сел возле меня. И говорит:
— Молодая!..
Поглядел и говорит. Я спрашиваю:
— А вы откуда?
— Я — русский.
До какого-то года жил в России, а потом, — забыла куда, — выслали. Говорит:
— Я женатый, но я теперь равнодушно не могу жить с женой, я нервы потерял за войну.
Я спрашиваю:
— Чего ж вы потеряли нервы?
— Да, война. Всем досталось.
Дак я думаю, что он, може, скажет, да спрашиваю:
— А что с нами будет? Дак он:
— Да ничего, партизанов погоняем, а вы останетесь на месте.
Утром забежал, схватил этот халат. Я вам говорю, собирались, как черти! По-быстрому, по-быстрому, обувались, и все что угодно, и выскочили на улицу. И видно, То в сарае — это метров сто было от нас — что стояли ам подводы. И когда они побежали из дому, то возчики моментом вытягивали сани из сарая и коней выводили. Понимаете, это я в окно видела. И мы так поглядели с мужем и говорим, что будут убивать в сарае. Надо утекать. Он говорит:
— Давай, пошли. Я говорю:
— Ты утекай.
Прошли мы за дворами, и он пошел, отошел немного от меня, дак там говорят:
— Хозяин, воротись, а то стрелять буду.
Дак он все равно идет вперед. А я махаю: утекай! А тот опять:
— Воротись, а то убивать буду.
И он вернулся. Вернулись мы в хату, а наш дом, ясли те, стояли напротив улицы, и было видно, что по улице люди идут толпой. Гонят уже, гонят сюда, к нам. Идут толпой — и малые, и большие, и всякие. Нам уже тут деваться некуда. А наш дом еще не занимали. Сестру мою, двадцать третьего года, забрали готовить для них есть, в другой дом. Мы говорим:
— Нет уже спасенья, давай утекать!
Он в окно, дал в раму и мне говорит:
— Я буду пацана нести, а ты — за мной. И только прыгать, а я его так схватила:
— Куда ж ты, кругом посты. Он мне:
— Давай все равно утекать. Нехай лучше в затылок. Я говорю:
— Давай оторвем потолок.
Мы стали на печку, эти доски взорвали, он залез на потолок, я подала дитя и сама вспрыгнула туда, на тот чердак. А мать наша ходит по хате, дак я говорю: