Хьюберт уставился в тарелку.
- А ты знаешь, что он перешел в мусульманство? Так по крайней мере говорят в Хартуме,
Динни кивнула.
- Что? - воскликнул генерал.
- Такие ходят слухи.
- Зачем он это сделал?
- Не знаю, я с ним незнаком. Но он долго слонялся по Востоку.
У Динни чуть было не вырвалось: "Не все ли равно - мусульманин ты или христианин, если все равно не веришь в бога", но она промолчала, - этим Уилфрида в их глазах не украсишь.
- Не понимаю, как можно переменить свою веру, - отрезал генерал.
- Что-то я не вижу у вас особого восторга, - пробормотала Динни.
- Дорогая, откуда же быть восторгу, если мы его совсем не знаем?
- Ты права, мама. Можно пригласить его к нам? Он способен прокормить жену, и тетя Эм уверяет, будто у его брата нет прямых наследников.
- Динни! - возмутился генерал.
- Да я шучу, папа.
- Куда серьезнее то, что он живет, как кочевник, - сказал Хьюберт, вечно скитается с места на место.
- Кочевать можно и вдвоем, Хьюберт.
- Но ты всегда говорила, что ни за что не расстанешься с Кондафордом!
- А ты, я помню, твердил, что не понимаешь, зачем только люди женятся. Наверно, и ты, мама, и ты, папа, тоже когда-то это говорили. Но попробуйте повторить это теперь!
- Злючка!
Одно короткое слово сразу прекратило спор. Но перед сном Динни спросила у матери:
- Значит, я могу пригласить к нам Уилфрида?
- Конечно, когда хочешь. Нам самим не терпится его увидеть.
- Я понимаю, мама, это неожиданно, да еще сразу после свадьбы Клер; но вы ведь знали, что когда-нибудь настанет и мой черед.
Леди Черрел вздохнула:
- Да, знали.
- Я забыла сказать, что он - поэт, настоящий поэт.
- Поэт? - переспросила мать таким тоном, будто это известие только усилило ее тревогу.
- Их довольно много лежит в Вестминстерском аббатстве. Но ты не беспокойся, его туда не пустят.
- Разная вера - вещь серьезная, Динни, особенно когда появятся дети.
- Почему? У детей нет никакой веры, пока они не становятся взрослыми, а тогда они выберут ту, которая им по душе. К тому же, пока мои дети вырастут - если они вообще у меня будут, - интерес к религии станет чисто историческим.
- Динни!
- Да и сейчас это почти не играет роли, разве что в каких-нибудь уж очень набожных семьях. Для большинства людей религия все больше и больше превращается в мораль.
- Мне трудно судить. Я в этом плохо разбираюсь, да и ты, по-моему, тоже...
- Мамочка, погладь меня по голове.
- Ах, Динни, я надеюсь, что ты сделала хороший выбор.
- Дорогая, я не выбирала, выбрали меня.
Очевидно, это ничуть не утешило мать, и, не зная, что ей сказать еще, Динни подставила щеку для поцелуя, пожелала "спокойной ночи" и отправилась восвояси.