Сейчас он будет выяснять, что в наших отношениях не так, почему все испортилось и чего мне не хватает. Ответ я знаю только на последний вопрос — мне не хватает прежнего Ларса, напористого, настойчивого, того, что целовал мою грудь без спроса, но под крылышком которого мне было так спокойно и надежно. Тот Ларс ни за что не оставил бы меня в Стокгольме, улетев в Оксфорд к своей Джейн Уолтер, не променял не самую красивую студентку Линн Линдберг на красавицу профессора. И не стал бы столбом стоять, как стоял Ларс, когда мы избитые и оборванные выбрались из сарая, куда умудрились удрать от бандитов. Тот Ларс просто сгреб бы меня в охапку и унес в замок на руках, а не слушал, как я разговариваю с другими.
Что‑то неуловимо испортилось именно там, в Оксфорде, хотя и Оксфорд, и даже сама Джейн Уолтер, думаю ни при чем, просто интерес Ларса ко мне себя исчерпал. Он воспитывал девочку под себя, как профессор Хиггинс, а когда девочка воспиталась, интерес иссяк. Почему Ларс сейчас пытается вернуть хотя бы что‑то? Думаю, ему просто совестно, он не хочет выглядеть подлецом, который поиграл и бросил. Но мне легче, если бы и правда бросил, переболела бы однажды и вернулась к жизни, а отрубать хвост по частям — это садизм. Я не хочу быть Элизой Дулиттл, которую обучили новой жизни и бросили.
Все это вихрем проносится в моей голове, собственно, я столько раз это прокручивала в разных вариантах, даже репетировала, пытаясь представить, как скажу Ларсу, что ничего придумывать или продумывать уже не нужно. Для меня все ясно, только произнести это вслух не хватает решимости.
Ларс присаживается рядом, внимательно глядя мне в лицо. Черт, я совершенно не умею держаться на плаву, когда на меня смотрят эти глаза. Сейчас в них нет веселых искорок, скорее озабоченность, значит, разговор предстоит серьезный. Я обреченно вздыхаю: пусть так, лучше один раз поговорить и все решить, чем каждый день чего‑то ждать.
Я готова к разговору.
Не знаю, что там Ларс прочитал у меня на лице, но он явно озабочен моей решимостью. И вдруг…
— А ты не хочешь попробовать шибари на себе? Я никогда тебя не связывал…
— Я… я…
Я вдруг понимаю, что не готова. Почему? Я просто НЕ ВЕРЮ. Вот когда шла по его воле на пирсинг груди, знала, что будет больно, было страшно, но верила. Когда вставала с завязанными глазами к распятию или позволяла себя пороть, верила, а сейчас не верю и потому боюсь. Вот оно — я чувствую себя беззащитной, оголенной и у всех на виду. Голой можно быть не только физически, моральная обнаженка куда тяжелей, ее не спрячешь, не скроешь, она заставляет сжиматься внутренне от любого слова, любой мысли…