— Ах, — вздохнул евнух, бывший дворецкий ее бабушки, — какая ты красавица!
Казалось, Анхесенпаатон не слышала его. Ей подкрасили глаза и лицо, гораздо сильнее, чем она позволяла делать это прежде. Юная царица напоминала портрет на крышке гроба, без жизни и души, лишенная силы протестовать.
Нофрет больше не в состоянии была это терпеть. Наглые царские слуги откровенно давали понять, что лишь терпят ее здесь. Но Нофрет была личной служанкой молодой царицы, и многие годы — единственной.
Она сильно, с размаху ударила свою госпожу сначала по одной щеке, потом по другой. Слуги смотрели, разинув рот. Стражников здесь не было — они все оставались в коридоре, где могли сколько угодно болтать и играть в кости.
Анхесенпаатон покачнулась от ударов. Глаза ее чуть заблестели.
Нофрет резко обернулась к сгрудившимся слугам и взревела:
— Вон! Все вон!
Ох, и дураки же! К повиновению они были привычны, а Нофрет научилась у отца командному голосу. Слуги, должно быть, никогда не слышали от девушки-служанки рева, способного перекрыть шум битвы, и побежали, словно гуси, гогочущие и хлопающие крыльями в панике. Нофрет захлопнула дверь за последним из них и повернулась к своей госпоже.
Анхесенпаатон не шевельнулась. Нофрет нависла над ней, пользуясь своим превосходством в росте и сложении, и уперла руки в бока.
— Кто забрал у меня мою госпожу и подсунул на ее место глиняную куклу? Только великий злой маг мог совершить такое. Но я не боюсь магии. Я хочу получить мою госпожу назад.
Анхесенпаатон медленно моргнула. Нофрет взяла ее за руку. Рука была теплой снаружи, но холодной и неподвижной внутри.
— Кто вынул у тебя сердце и спрятал и пыльной гробнице? Что случилось с твоим мужеством? Что за трусиха носит маску моей госпожи? — Нофрет встряхнула ее. — Где она? Верни мне ее!
Госпожа вздохнула, глаза ее закрылись и открылись снова — черные, тусклые, невыразительные, как у змеи.
«По крайней мере, — подумала Нофрет, — они живые». Девушка уже начала жалеть о содеянном. Может быть, этому ребенку лучше оставаться там, куда она бежала, где могла не видеть, не слышать, не чувствовать, быть лишь живой статуей на троне.
Но Анхесенпаатон не смогла бы жить без сердца. Она уже начала исчезать из жизни. Тонкая рубашка не скрывала ее расцветающего тела: плавные изгибы груди и бедер, выступающие ребрышки.
Нофрет резко усадила ее на край кушетки. На столе стояла еда, выбранная, чтобы раздразнить аппетит невесты-ребенка, и кувшин разбавленного вина. Нофрет налила его в чашу, схватила лепешку, положила на нее сыру и ломоть жареной гусятины и сунула своей хозяйке.