– Да уж, кому еще испрашивать милосердия, – заметил Дан.
– Что?.. – Инститорис подозрительно уставился на него.
– Я говорю, брат Генрих, что ты – образчик христианского милосердия и человеколюбия, – сквозь зубы процедил Дан.
Он смотрел в маленькие глазки инквизитора, борясь с желанием расправиться с двуличной мразью, которая так откровенно наслаждается чужими страданиями. Вбить зубы в глотку, раскровенить жирную морду. Да просто свернуть шею! А потом пусть будет что будет… Сдержался. Он отвечает не только за себя, на кону жизни Андреаса и Насти.
Видимо, на лице отразились его чувства, потому что Инститорис не рискнул ничего ответить на наглость ученика. Попыхтел недовольно, кивнул и вышел. Шпренгер едва заметно усмехнулся, но промолчал.
Дан отправился прочь. На выходе из ратуши столкнулся с двумя стражниками, которые вели закованного в кандалы Андреаса. Барон был бледен, на лбу блестели капли пота. Но встретившись взглядом с товарищем, нашел в себе силы подмигнуть:
– Идешь отдыхать, Клинок? А я на торжественный прием к нашему общему другу. Чувствую, веселье затянется. Надеюсь, будут прекрасные девы и доброе вино…
– Молчать! – Стражник ткнул его кулаком под ребра.
Вскоре Андреас вернулся в казарму – все еще бледный, но по-прежнему веселый.
– Брат Яков был безмерно добр ко мне, – заявил он. – Вместо пыток даровал три удара кнутом и освободил от обвинений. Сказал, что я должен благодарить тебя, Клинок. Спасибо, дорогой друг!
Он подскочил к Дану и заключил его в объятия.
– Тебе-то за что кнут? – удивился Дан, высвобождаясь.
– Во имя дружбы, товарищества и справедливости, как пояснил наш милосерднейший и богобоязненнейший брат Яков. Ибо вы, друзья, нарушили правила, спасая не кого-нибудь, а меня.
Вчетвером они отправились на конюшню, где серьезный монах так ревностно исполнил приказание Шпренгера, что спина у каждого оказалась разорвана до мяса.
– После того как святая инквизиция удостоила меня поцелуя в задний лик, сидеть будет трудновато, – смеялся Андреас, вставая с лавки.
– Помалкивал бы, а то недолго обратно в тюрьму угодить, – проворчал монах.
– Ничего, – оптимистично простонал Андреас. – Главное, жив остался. А доктор Фиклер был так мил, что даровал нам мазь для исцеления ран. Подумать только: я жив благодаря чужим страданиям. Несчастье юных дев и почтенной вдовы сделало мое счастье. Увы…
Ближе к ночи перед ратушей снова разложили костер, ученикам приказали присутствовать при казни. Дан стоял в толпе горожан, всматривался в людей, пытаясь отыскать Настю, но никто не вызывал узнавания. Бледные лица, румяные лица, серые болезненные лица… Выражение у всех похоже: страх, злоба, ненависть… Этот город болен, подумал Дан. Болен ведьмами, а теперь еще и вервольфом.