На одном из головных ЗИСов, под зеленым брезентом над кузовом вместе с врачами, фельдшерами и санитарами на жесткой сосновой скамье тряслась Червинская. Вот уже больше года странствует она по военным дорогам, живет в мрачных тесных землянках, случайных домиках и палатках, отсиживается в узких щелях или работает под бомбежками.
Сначала тревожило, угнетало молчанье Романовны. Неужели что-нибудь стряслось с няней? Неужели она, Ольга, уже одна — одна в этом бушующем, страшном мире? Потом пришло письмо от Клавдии Ивановны, подтвердилось: няня скончалась… Одна! Алексей часто бывает дома… Ну что ж, может, и правильно поступила Ольга, не вернулась в Иркутск? По крайней мере честно… хотя и невольно. Лунев наконец отстал. И тоже правильно сделала, что разом оборвала все… Все верно, все правильно делала Ольга. Но почему же так неправильно обошла ее жизнь? Почему только ее, Ольгу, заставляла она приносить в жертву злой безликой судьбе свою молодость, счастье, ум, сердце, руки? Почему только она, Ольга, должна еще жить и жить ради кого-то, ради других, может быть, в сто раз более счастливых жизней?
Ольга замкнулась, ушла в себя. Не радовали ее, как прежде, удачные операции, не огорчали и неудачи. Оставили Червинскую в покое и сослуживцы. Одни приписывали ее хандру случаю с лейтенантом, другие — ее чисто женским особенностям: дурит бабеночка в бабье лето! Даже начальник госпиталя, к месту и не к месту восторгавшийся ее талантом хирурга, прощавший ей многие выходки и капризы, стал замечать в Червинской какое-то особое равнодушие ко всему: к сослуживцам, к раненым, даже к самой себе. Людей сторонится, в палату лишний раз не забежит, как бывало, тревог не признает: в щели не прячется. А однажды, после бомбежки, узнав, что Червинская снова нарушила его приказ и не ушла из палаты, вызвал к себе и с присущей ему грубоватой прямотой спросил:
— Вы о чем думаете, Червинская? Вам что, голова не нужна или ждете, что вас за храбрость похвалят?
По красиво очерченным губам Ольги скользнула злая усмешка.
— Но ведь и раненые были в палате. Или им тоже не нужны головы?
Подполковник запустил в седые волосы руку, с силой провел до затылка. Мужественное, энергичное лицо его построжало.
— Раненых всех нам в норы не перетаскать, а кого и трогать нельзя. А вы врач, хирург. Кто же им животы потом спасать будет? Ну-ка, разбомби нас всех… В чем дело, Червинская?
— Но вы же и так хорошо объяснили, по-моему: голова мне не нужна, а за храбрость похвалят…
— Врете!
— Вот как? — потемневшие разом синие глаза Ольги впились в пытливые, иззелена карие офицера. — Может, вы объяснитесь?