– Не то испачкаетесь, – пояснила она. – Вы не привыкли к грязной работе, я вижу это по вашим рукам. Может быть, вы были портнихой?
– Нет, вы ошибаетесь. Да и не все ли равно, чем я была, пусть вас это не беспокоит. Скажите лучше, как называется эта усадьба?
– Одни называют ее Марш-Энд, другие – Мурхауз.
– А джентльмена, который здесь живет, зовут мистер Сент-Джон?
– Нет, он не живет здесь; он только гостит у нас. А живет он в своем приходе в Мортоне.
– Это деревушка в нескольких милях отсюда?
– Ну да.
– Кто же он?
– Он пастор.
Я вспомнила ответ старой экономки из церковного дома, когда я выразила желание повидать священника.
– Так, значит, это дом его отца?
– Ну да; старый мистер Риверс жил здесь, и его отец, и дед, и прадед.
– Значит, имя этого джентльмена – мистер Сент-Джон Риверс?
– Сент-Джон – это его имя, а Риверс фамилия.
– А его сестер зовут Диана и Мери Риверс?
– Да.
– Их отец умер?
– Умер три недели назад от удара.
– Матери у них нет?
– Хозяйка умерла ровно год назад.
– Вы долго прожили в этой семье?
– Я живу здесь тридцать лет. Всех троих вынянчила.
– Значит, вы честная и преданная служанка. Я отдаю вам должное, хотя вы и были невежливы, что назвали меня нищенкой…
Она снова с изумлением посмотрела на меня.
– Видно, я, – сказала она, – здорово ошиблась на ваш счет; но тут шляется столько всякого жулья, что вы должны простить меня.
– …и хотя вы, – продолжала я строго, – собрались прогнать меня в такую ночь, когда и собаку не выгонишь.
– Ну да, это было нехорошо; но что поделаешь! Я больше думала о детях, чем о себе. Бедняжки! Некому о них позаботиться, кроме меня. Волей-неволей будешь сердитой.
Я несколько минут хранила строгое молчание.
– Не осуждайте меня очень, – снова заговорила она.
– Нет, я все-таки буду осуждать вас, – сказала я, – и скажу вам почему. Не столько за то, что вы отказали мне в приюте и сочли обманщицей, а за ваш упрек, что у меня нет ни денег, ни дома. А между тем некоторые из самых лучших людей на свете были так же бедны, как я; и, как христианка, вы не должны считать бедность преступлением.
– И правда, не должна бы, – сказала она, – мистер Сент-Джон говорит то же самое. Неправа я была; и теперь я вижу, что вы совсем не такая, как мне показалось сначала. Вы очень милая и вполне приличная барышня.
– Пусть будет так. Я вас прощаю. Дайте вашу руку.
Она вложила свою белую от муки, мозолистую руку в мою; еще более приветливая улыбка озарила ее грубое лицо, и с этой минуты мы стали друзьями.
Старушка, видимо, любила поговорить. Пока я чистила ягоды, Ханна разделывала тесто для пирогов и рассказывала мне различные подробности о своих покойных хозяине и хозяйке и о «детях» – так она называла молодых девушек и их брата.