– Что означает, – тут же страктовал я Инфантову китайскую мудрость, – что ты, Маня, в его сознании представляешься в виде перышка, в виде легкости, полета, парения. В смысле, ты вдохновляешь его, Инфанта Маневича. Ну а про слово «чудо» ты сама, наверное, поняла, от какого корня оно создалось.
– Поняла, – созналась Маня и побледнела щеками еще сильнее.
– Мало того, что он поэт с художником, так еще и китаец. Ничего себе прикол! – выразила общее мнение девушка, с которой, если бы не превратности судьбы, у меня могли сложиться вполне доверчивые отношения.
– Если бы только китаец, – задумчиво, как бы про себя, произнес Илюха. – Он еще и поет камерным голосом под фортепьяно. Даже в филармонию ходил… – он снова задумался, – …выступать, – добавил он, хоть и с натугой.
Тут Инфант заморгал на меня еще одним молящим взором, очевидно, давая понять, что нового испытания, теперь уже музыкой и аккордом, он не выдержит. И я, зная, какие звуки может из себя содрогать Инфант, так как слышал один раз, я тут же с ним согласился – не выдержит.
– У него, – продолжал безжалостный БелоБородов, – смесь тенора и клавиатурного сопрано, очень редкий голос. Такими голосами только одни кастраты и владели, особенно в эпоху итальянского Ренессанса. Но теперь, как вы понимаете, секрет утерян, сегодняшние кастраты уже так не умеют. Может, ты нам, Инфантик, исполнишь чего-нибудь оперное, ну, из твоего филармонического цикла. Как насчет Гуно?
– Гу… кого? – пошутил Инфант. Хотя на самом деле он не шутил.
– Хорошо бы, конечно, Маневича в полный голос послушать, но жалко, что инструмента здесь нет, – все же пожалел я Инфанта. – А без инструмента какая же опера? – одна сплошная любительская а капелла получается. Да и вообще, Б.Б., не пора ли опустить занавес, похоже, концерт окончен.
Илюха тут же погрустнел. Он окинул ряд бутылок под журнальным столиком и разочаровался – они были окончательно пусты. А значит, концерт на сегодня, похоже, действительно был окончен.
Мы поднялись и гуськом потянулись в коридор.
– Зачем вы так со мной жестоко? С этой поэзией и рисованием? А еще с китайцами? – прошипел упреком в коридоре Инфант. Так прошипел, чтобы только до нас с Илюхой его шипение долетело, совершенно при этом не затронув Маню.
Но Илюха не внял его укоризне, он осторожно ощупывал паркет каждым своим шагом. Видно было, что не чувствовал он полной уверенности в паркете.
– Ты скажи спасибо, что мы тебя Гуно петь не заставили в оригинале. Я бы вполне мог на губной гармошке тебе подыграть. Ты знаешь, Розик, – обратился он уже ко мне, – что я в детстве на губной гармошке умел. И еще на ксилофоне, палочками. – Тут Илюха показал, как он умел в детстве палочками на ксилофоне, а потом снова обернулся к Инфанту с очередной угрозой: – Или не потребовали, чтобы ты лепил Манину скульптуру… – снова энергичная музыкальная дробь на ксилофоне, – …из пластилина и в полный рост.