Я отчаянный родился
И отчаянный хожу.
Если мне башку отрубят
Я баранью привяжу.
Эх, пить будем и плясать будем,
А смерть придет — помирать будем.
Эх, смерть пришла,
Меня дома не нашла,
Нашла в кабаке
С четвертиночкой в руке.
Мы по улице идем,
Чо-нибудь да делаем:
То оконницы ломаем,
То за девкам бегаем.
Поясню. В разных пермских говорах творительный множественного оформлялся по-разному, и всё не так, как в литературном языке. Бегали за девками только в городах. На севере Пермской области бегали за девкима или за девкама, у нас же, на юге области — бегали за девкам (впрочем, об этом я еще буду писать).
Конечно, больше всего частушек на празднике — про животворную силу любви:
Старуха старая-престарая,
Ходила с батогом.
Полюбила молодого
И забегала бегом.
Много частушек про милого (он же дроля) или про милую, она же матаня, она же шмарочка, она же милашка, она же ягодиночка, она же сухотиночка и даже сербияночка (отголосок войны с турками за освобождение Болгарии и Сербии); капризная память сохранила только одну частушку про сербиянку, довольно странную:
Сербиянка шьет портянки
В огороде, в борозде,
Интересные портянки —
Из одной выходят две.
Были (правда, редко) и частушки про «вождей революции», чаще всего про Клима Ворошилова — общепризнанного эталона мужской красоты, чьи портреты висели во многих учреждениях;
У моёго-то милого,
У моёго милого,
Брови чёрны, глазки кари,
Как у Ворошилова.
Были, наконец, и шутливые экспромты «на злобу дня», например про моего дядю-гармониста:
Ты, Афоня, Афанас,
Чо ты работаешь?
Петух теленка обосрал,
Наверно обтираешь.
Об унылости русских песен не писал только ленивый — и иностранцы писали, и сами русские — и великие, и не очень. Ярче всего эту мысль выразил Пушкин:
Фигурно иль буквально: всей семьей.
От ямщика до первого поэта.
Мы все поем уныло.
Так, да не совсем так, вернее — не всегда так: на празднике, особенно в частушках, царили шутка и веселое озорство.
Мы, ребятишки, сбившись на кровати или на печи, с интересом наблюдаем за взрослыми, слушаем песни, гармошку. И этот с детства впитанный наигрыш гармошки до сих пор трогает в моей душе какие-то струны.
Видел я в жизни много праздников, у разных народов. Пусть не погневаются на меня люди, влюбленные во всё русское: пляскам моих родичей далеко было до грациозности и отточенности движений в кавказских танцах, а пению — до торжественно-мрачноватой слаженности грузинского хорового пения. Но было главное — настоящее веселье, умение полностью расслабиться и набраться душевных сил для дальнейшей нелегкой жизни.