— Почему бы им не оставить тебя в покое? — В ее глазах заблестели слезы. Ее душевное равновесие явно было нарушено. — Почему они не позволяют тебе сделать свой выбор?
— Они тоже обладают некоторыми правами, тебе не кажется?
— Господи, а это что значит?
— Ничего. Это входит в их обязанности, вот и все. Нельзя винить их за это.
— А меня, значит, винить можно?
— Я никого не виню. Я знал, что рано или поздно это случится, и теперь готов это принять.
— Что ты им скажешь? Что ты скажешь им о нас, если точнее?
— Я не знаю, что я им скажу,
— Когда ты улетаешь?
— Я ведь уже сказал: завтра. В одиннадцать.
— Завтра! Где ты будешь жить?
— У иезуитов на Фарм-стрит. Они благосклонны к отступникам.
— А ты — отступник?
Лео беспомощно замотал головой.
— Не знаю, Мэделин. Я попросту не знаю…
Она задумчиво смотрела на него, нахмурив лоб и покусывая нижнюю губу. Он и сам кусал эту губу и знал вкус ее безапелляционности.
— Лео, — спросила Мэделин, — а ты по-прежнему веришь? — Вопрос был довольно неожиданным — точнее говоря, вопрос шокировал. Их отношения зиждились на шатком фундаменте иллюзии и шутки, а не на содержательных дискуссиях о вопросах веры.
— Верю ли я?…
— В Бога, в Иисуса Христа, во все то, с чем ты до сих пор связан. Ты знаешь, что я имею в виду. Тот свиток. Я. Это не заставило тебя усомниться?
Он пожал плечами.
— Вера не может испариться просто так.
— Да? А со мной произошло именно это. Она испарилась, как вода из высохшего водоема, не оставив после себя ничего кроме грязного дна, и нескольких мутных лужиц, и прелого запаха предрассудков. Помнишь, как я пришла к тебе на исповедь? Так вот, это был последний миг моей веры. Думаю, озеро тогда уже напоминало, скорее, небольшой прудик, но не успело еще деградировать до лужи.
— Значит, я отверг тебя в годину тяжких испытаний?
— Вовсе нет. Благодаря тебе я смогла поверить в нечто новое. А на мой вопрос ты так и не ответил.
— Быть может, потому, что я не знаю ответа.
— Иными словами, не можешь отличить пруд от лужи? — Мэделин засмеялась, но это был ее особый смех — невеселый, прогорклый. — Так больше не может продолжаться, — сказала она. — И ты это знаешь.
— А какой у нас есть выбор?
— О, выбор у нас есть, и еще какой! Ты отрекаешься от сана, я бросаю Джека.
— Ты бы не смогла…
— Конечно, смогла бы. Боюсь, это ты не смог бы.
Лео проигнорировал колкость.
— А как же дети?
— С детьми я могла бы видеться во время каникул. Я все равно вижу их, в основном, во время каникул.
— Как ты можешь так говорить?!
— Это проще простого, Лео, — ответила Мэделин, и акцент ее, прежде едва заметный, усилился из-за прилива эмоций. — Дети — на втором плане. Звучит чудовищно? Но это так. Во главе угла всегда остаешься ты сам, ты и только ты. Вот что означает любовь.