Ему хочется слушать рассказы о Павле. И девочка, точно случается чудо, приступает к такому рассказу.
- Павел Александрович, - она бросает взгляд на мать, ища подтверждения, что ей дозволено произносить это мертвое имя, - говорил, что пробудет в Петербурге еще недолго, а после уедет во Францию.
Девочка умолкает. Он раздраженно ждет продолжения.
- Почему ему так хотелось во Францию? - спрашивает она, обращаясь теперь к нему одному. - Что в ней такого, во Франции?
Во Франции?
- Ему хотелось не столько во Францию, сколько прочь из России, - говорит он. - Молодому человеку вообще свойственно гневаться на все, что его окружает. Гневаться и на отечество свое, потому что отечество кажется ему устарелым, отсталым. Новые идеи, новые мысли увлекают его. Он думает, что во Франции, или в Германии, или в Англии его ожидает будущее, которого собственная его страна не даст ему, потому что слишком глупа и безрадостна.
Девочка хмурится. Он говорит "Франция", "отечество", а она слышит нечто иное, нечто скрытое за словами - озлобление.
- Образование мой сын получил скудное, - говорит он, обращаясь уже не к дочери, а к матери. - Мне пришлось раз за разом переводить его из одной школы в другую. Причина тут простая: он не умел вставать поутру. Его невозможно было добудиться. Я, может статься, слишком уж напираю на это. Но и то сказать, не закончив в школе, в университет не поступишь.
И ведь нашел же о чем говорить в такое время! Тем не менее он, снова обращаясь к Матрене, продолжает:
- А французский язык его был далеко не хорош, да ты, верно, и сама это заметила. Быть может, он для того и хотел ехать во Францию - подучить французский.
- Он очень много читал, - говорит мать. - Случалось, что лампа у него так и горела всю ночь.
Голос ее остается негромким, ровным.
- Мы не возражали. Он был очень серьезный молодой человек. Мы обе любили Павла Александровича, не правда ли? - лицо ее, обращенное к дочери, освещает улыбка, которая кажется ему похожей на ласку.
Был. Вот и сказала.
Она сдвигает брови.
- Но вот чего я все-таки не понимаю...
Наступает неловкое молчание. Он не пытается его разрядить. Напротив, он ощетинивается, будто оберегающий своего детеныша волк. Остерегись, думает он, не подвергай себя опасности, не произноси ни слова ему в осуждение! Я - его мать и отец, я его всё и даже более всего! Он готов с громким криком броситься на защиту - но на защиту чего? И кто тот враг, которому он изготовился бросить вызов?
Из глубины его горла прорывается звук, которого он больше не в силах сдержать, - протяжный стон. Он закрывает руками лицо, слезы текут по пальцам.