При свете дня Давуд показался Нкоси меньше ростом и не таким блистательным, как в первую их встречу у сахарных плантаций ночью, после которой, кажется, прошла целая вечность. Тогда доктор показался ему великаном, очень красивым, слегка ироничным и совершенно невозмутимым. Но сейчас великан казался обыкновенным смертным, к тому же еще сильно встревоженным. Даже голос у него изменился, в нем не было прежней успокоительной ласковости. Только рукопожатие было таким же крепким, как и тогда.
— Рад вас видеть в добром здоровье, — сказал доктор. — Товарищи в Йоханнесбурге считают, что вы сделали важнейшее дело, и просили передать это вам.
— Но я доставил вам много хлопот.
— Ничего не поделаешь. Вестхьюзен был единственным слабым звеном. Мы это знали. Самым уязвимым звеном во всей цепи.
— Это слабое звено уничтожено.
Нанкху уловил горечь в словах Нкоси. Он смотрел на него в упор и думал: «Хорошо тебе, что ты можешь выражать собственное неудовольствие».
— Разумеется, вам объяснили…
— Весьма доходчиво… — пробормотал Нкоси. — Это, конечно, служит оправданием.
— Вы все это обговорили с Сэмми, не правда ли?
— Да… Простите. Я не хочу досаждать вам, уверен, что все это вам нелегко дается.
— Прошу вас, не забывайте Сэмми, друг. Ему тоже нелегко приходится. Пожалуй, ему даже труднее. Он активист, а у активиста, да еще совестливого, судьба всегда трудная. Что же до оправданий, то в них нет никакой необходимости.
Кисси принесла еду. Ди разложила ее по тарелкам. Нанкху, не отрываясь, смотрел в окно, потом принялся за еду. Нкоси последовал его примеру.
Ди Нанкху шла через всю комнату с чашкой чая, и только Давуд, потому что был ее братом, уловил едва заметную перемену в ее походке. Она ступала так, словно ей нечего было скрывать, будто хромота была столь же естественной, как и походка здорового человека. Он метнул взгляд в сторону Нкоси: ну, у этого ничего не прочтешь на лице.
— Брат, — сказала Ди, — этот человек верит в фантазии и волшебные сказки, в бога и любовь, в красоту и истину.
Нанкху кивнул сестре и улыбнулся.
— Я подозревал это с первого момента нашей встречи. Но в нашем положении вера в подобные вещи, к несчастью, осложняет жизнь.
— То же самое и я говорю, — сказала она, повернувшись к Нкоси, чтобы налить ему чаю.
«И ты, сестричка, охотно верила бы вместе с ним», — подумал Нанкху и спросил:
— А что он ответил тебе, дорогая?
— Что, как только мы перестанем верить в это, мир станет отвратительным и жестоким. Что-то в этом духе.
— А она, — вмешался Нкоси, — сказала, что мир уже стал таким и даже еще худшим, во всяком случае, здесь, в этой стране.