Ее прежние спутницы вернулись, пока она одевалась, и теперь кивали и улыбались ей с явным дружелюбием. Иден не строила иллюзий по поводу их положения при дворе императора, однако они не были глупыми крестьянскими девчонками, равно как и прожженными шлюхами. Когда они растянулись на кушетках, поклевывая сладости с ярких жестяных тарелок и улыбаясь ей своими любопытными карими глазками, они напомнили Иден гревшихся на солнце тюленей, которых ей пришлось как-то видеть на побережье Англии во время одной из немногочисленных поездок за пределы Хоукхеста. Ей было известно, что Исаак Комнин женат. Мысль о том, что его жена, кто бы она ни была, наверняка знала о существовании бассейна, полного этих греющихся «тюленей», не вписывалась в круг привычных для Иден представлений. Она остро ощутила свою отчужденность.
Ксанф успела достать откуда-то длинную плоскую коробку, которую открыла с особой осторожностью. Внутри располагалось множество ячеек с краской всевозможных оттенков. Ксанф выбрала розовый тон, который начала аккуратно наносить тонкой волосяной кисточкой на щеки и губы Иден. Та, зная, что многие придворные дамы и сама королева Элеонора подкрашивают лицо, сидела спокойно, с интересом дожидаясь результата. Она не шевельнулась, даже когда Ксанф принялась за ее глаза, используя на этот раз другую кисточку и темно-зеленую, почти черную краску.
Когда девушка поднесла ей зеркало, Иден не узнала себя. Никогда ее кожа не казалась такой тонкой и не блестела так мягко, никогда глаза не были такими большими и таинственными, как теперь, после ворожбы этой кипрской колдуньи. Она не могла не восхититься своим новым обликом — она выглядела раскованно смелой… даже немного опасной. Улыбка промелькнула на ее губах; она выглядела женщиной, знавшей, как завоевать мир. Вдруг, по непонятной, но наверняка уж недоброй причине, перед ее мысленным взором возник образ Тристана де Жарнака, который с такой нестерпимой снисходительностью говорил о ее неопытности и бессилии. Ну а он, конечно, может все! Нахмурившись, она тряхнула головой.
Ксанф, которая очень гордилась своим искусством, понадеялась, что нахмуренные брови не имеют отношения к ее трудам, и нанесла последний штрих, тронув розовым маслом виски Иден и ложбинку на ее груди. Затем она с величайшей серьезностью несколько раз обошла вокруг, поправляя расшитую золотом безрукавку, и наконец тихонько запела, что было знаком ее полного удовлетворения. Потом, исправив кое-какие недостатки в собственном облике, она знаком показала, что пришло время покинуть купальню.