— Падлы! — сказал Младший — ТАМ этот пароход доплыл. Не то чтобы по-подлому — обещали выпустить, и в море уже, торпеду в борт. А затем еще всплыть, и из пулеметов — чтоб никто… И свалить все на командира лодки, которого сами же после расстреляли…
— Зато хлеб, в детские дома — ответил Итин — тебе напомнить, как было? Зерно нам — в обмен на выезд ученых. По списку — ИМИ составленному. Уже с приглашениями — кому где работать. Изобретать что-то — против нас. И хлеб выгружать — лишь после отплытия того парохода, под ИХ флагом. Командир лодки знал — что его, после во враги. И семью его — тоже. Но сказал «есть» — потому что НАДО. Настоящий коммунист — был. Но — дети хлеб получили. Когда — от голода падали, прямо в строю.
— Падлы — повторил Младший — капитализм, ненавижу, а в ваше счастье тотальное, не хочу! Хоть надежда была, когда совсем худо, снова профессора того разыскать, и в иной мир уйти. Где СССР жив, год семидесятый с чем-то, и мы с батяней на речку… Хотя — вдруг смерти нет, а есть лишь переход, в другую жизнь, в мир параллельный? Там я завис — и вернулся, когда убили меня, в Чечне. Может и профессор — изобретает сейчас, где-то? А ты, если так — куда попадешь? Хотелось бы — чтобы туда, где я был. Чтобы ты сам увидел — как рухнет все, что вы сейчас строите. И понял — сколько стоят, все ваши «даешь»! И сколько — кровь, пролитая напрасно. Чтобы ты стал там — голодранью, зубами скрежещущей! И податься тебе — будет некуда. Хотя компартий там — целых четыре: зюгановцы, ампиловцы, кто-то еще. Только воюют больше, друг с другом — кто самый истинный. И с народом торгуются — вы нам, голоса на выборах, мы может быть, что-то когда-нибудь для вас! И будешь ты, старшой, водку глушить, или окна бить абрамовичам — а после, в ментовке ночевать, с битой мордой! Богатым не возродишься — не надейся. Как профессор мне сказал — психоматрица при переносе не абы в кого, а в схожего, по параметрам. Как я — и здесь, и там, за Отечество. А ты, значит — будешь пролетарий. Вылезешь с красным флагом — омоновцы рыло начистят. Прощай, старшой — удачи не желаю!
Младший встал. Итин тоже. Поодаль стояли деревенские. И смотрели — на них.
— Ты сам? — спросил Итин.
— Народ! — ответил Младший — пусть он тебя и судит! А я — посмотрю.
И призывно махнул рукой.
Крестьяне придвинулись. Обычные человеческие лица. Скорее с любопытством, чем со злостью.
— Он ваш! — сказал Младший, сделав шаг назад — как решите с ним, так и будет!
Мужики оживились. Как по волшебству, в их руках возникли вилы и колья.
Итин огляделся. Слева было поле, ровное и сухое, за ним лес. Младший, перехватив его взгляд, чуть кивнул — и Итин вдруг понял, эти стрелять не будут. И гнаться за ним — тоже.