Откуда им, собственно, узнать, из каких источников? Демьян о нем ничего сказать не в состоянии. Ну пришел с утра пораньше, ну пытался расспрашивать насчет служебной карьеры брата. Это еще не криминал, за это судить нельзя.
Ничего не известно про его задание и Колчаку. Это уж как дважды два, иначе бы выдал с потрохами. Мало ли что опознает на очной ставке. А я вас, представьте, вижу впервые, вот и весь разговор.
Кличка тоже не криминал. Кстати, откуда она известна этому старому волку? Слышал, конечно, в Варшаве, не иначе. Хороша же, выходит, хваленая конспирация у Бориса Викторовича. Отправляют человека в логово большевистского зверя, а сами не могут удержаться от безответственной болтовни.
Ужасно тревожила прошлогодняя вылазка в Белоруссию с полковником Павловским. Наломали они там дров, покуролесили вдоволь. Ладно, что состав отряда был строго засекречен. Друг друга и то опасались называть по фамилиям, у всех клички. За Белоруссию, если разнюхают, головы не сносить. Только вряд ли должны разнюхать. Живых свидетелей они не оставляли, а от мертвяков ничего не услышишь…
Но опаснее всего была злополучная капсула, которую ввинтили ему в каблук ботинка в самую последнюю минуту. «К чему это? — спросил он Бориса Викторовича. — Память у меня неплохая, могу все запомнить». Савинков поглядел на него пристально, изучающе, чуть скривил тонкие губы. «Так надежнее, друг мой, — и, помолчав немного, добавил: — Память человеческая напоминает мне ветреную бабенку».
Капсула была его ахиллесовой пятой. Серьезнейшая и, в сущности, совершенно неопровержимая улика. К тому же он до сих пор не знает — нашли ее чекисты или не нашли.
В воскресенье, после нежданного провала в комнате брата, его привезли в тюрьму и тщательно обыскали. Одежду, вплоть до белья, куда-то уволокли, оставив в чем мать родила, а через час швырнули обратно. Подмен не было, вся одежда была его собственной, но проверить он так и не посмел. Заметят еще в глазок двери, начнут новый обыск. Да и нечем было вытащить капсулу, нужен для этого инструмент.
А следователь помалкивал. Сколько уж просидели они друг против друга — и ни словечка про капсулу. И про белорусские похождения — ни звука. Стало быть, ни черта они не знают. Обязательно бы спросил, если бы знал. Но к чему же в таком случае все эти многозначительные предостережения? Что это — игра на нервах или попытка припугнуть? А может быть, и впрямь предостережение? Не зарывайся, дескать, не упусти последнюю возможность. Ведь это конец, если все им известно и они только делают вид, будто ждут откровенных признаний. А он, как последний идиот, выламывается…