Ночь обещала быть беспокойной. Еще не стемнело, а гитлеровцы уже начали ритмичный, как бой часов, обстрел. Каждые пять минут в воздухе слышался шелест, напоминающий полет утиной стаи, и где-то в лесу рвался снаряд. Кузнецов, собравшийся вздремнуть перед завтрашним боем, вскоре понял, что это не удастся. По крайней мере, до тех пор, пока нервы не привыкнут к раздражающей монотонности взрывов. Он поднялся с выстланного сеном топчана, стоявшего под старой березой, посидел минуту, ожидая, когда уймется боль в плече.
— Чего, Игнатьич? — спросил комиссар. Он сидел рядом на траве, в слабых отблесках угасающего дня читал письма вражеских солдат, захваченные накануне.
— Пойду проверю, как уходят группы, что немцам в тыл отправляем.
— Послушай, что я тут нашел, командир. Это тебе тоже полезно.
Комиссар поворошил шуршащие хрупкие листочки, вынул один.
— «Я думал раньше, что мы будем маршировать, но за полторы недели все изменилось. Мы теперь северо-восточнее Смоленска. Русские сидят в лесах очень крепко. Мы чувствуем на себе тяжесть их артиллерийского огня. Живем, как пещерные жители. Уже целая неделя, как мы не брились, не умывались. Можешь себе представить, как мы выглядим. Горячую пищу получаем только ночью. Но главное, чтобы остались целыми кости. Русские дерутся до последнего человека, и это, конечно, стоит нам многих трупов... Ефрейтор Грубер».
— А вот еще цитатки, — продолжал комиссар, переложив несколько писем. — Ефрейтор Хефлерм сообщает, что, по его мнению, эта война — самая кровавая и продолжительная. А это рядовой Беркеньер: «Я видел солдат: бельгийских, английских, французских и черных, но так упорно, как русские, никто из них не дрался...»
— То ли еще запоют! — Кузнецов был благодарен комиссару. Поддержал.
Уже совсем стемнело, когда он вышел на поляну, где старший лейтенант Васюков осматривал группу бойцов, закутанных в маскхалаты, увешанных оружием, нашим и трофейным.
— Ты что — каменный? — нервно говорил Васюков, обращаясь к широкоплечему увальню, стоявшему впереди строя.
— Почему каменный? — удивлялся тот.
— Не волнуешься.
— Я волнуюсь.
— Ты понимаешь, куда идешь?
— Чего ж не понять?
— Повторите приказание!
— Так что пройти незаметно и перерезать дорогу.
— Ну? Что дальше?
— Действовать по обстановке.
— Я те дам «по обстановке»! Держаться до последнего.
— Само собой. Умереть, но не отступить.
— И не просто умереть, а победить. Ясно?
— Ясно, товарищ старший лейтенант, — сказал боец так, словно на сеновале беседовал с приятелем.
Даже Кузнецова пробрало это неестественное спокойствие.