Так за беседой миновали Сорокопут и Токарь переезд, бараки, траншею, очевидно, начало той самой, в которую свалился Аркадий Лукьянович, и сохнущую на веревках целую роту мужских кальсон. Пахло мазутом. Это была уже местность фабрично-железнодорожная.
— Далеко Михелево? — спросил Аркадий Лукьянович, который изрядно устал, передвигаясь на одной ноге.
— А мы к Михелево не идем, — ответил Токарь, — мы к шоссе. Устали, да?
— Устал, — сознался Аркадий Лукьянович, — отдохнуть бы малость.
Помимо усталости, всю дорогу Аркадия Лукьяновича мучил мешок, отнимая последние силы. Старался не смотреть, да нет-нет и глянет.
«Чудинихи кости, — влезло в голову, — которую Подворотов платком удушил. За занавеску не поглядел, так хоть бы в мешок…» — нет-нет, да глянет.
И не выдержал, попросил:
— Анатолий Ефремович, можно мне в мешок заглянуть?
— Зачем? — удивился Токарь. — Разве скелет никогда не видели?
— Любопытно.
— Ладно, видно, научное любопытство у вас, — и приоткрыл мешок.
Это была отполированная временем широкая крестьянская кость, видны были остатки грудной клетки, в которой некогда куковало давно исчезнувшее сердце. Скелет же 97-летнего убийцы был по-прежнему упрятан во все еще жадную к жизни, потребляющую сладости, сахар глиняную плоть.
Холодная испарина оросила лоб и шею Аркадия Лукьяновича, его глаза закатились, живот подобрало.
— Да вам совсем худо, — услышал Аркадий Лукьянович очень далекий, слабый голос, который, однако, постепенно начал приближаться и взорвался паровозным звуком, оглушив: — О-о-о-о!
— О-о-о, — сознался Аркадий Лукьянович, — о-о-о!
— Так, может, в Котлецы? Там больница неплохая.
— Нет, в Москву…
— Вот что, — сказал, подумав, Токарь. — Я вас пока в котельню посажу, а сам на шоссе. Котельня недалеко, согреетесь.
— Согласен, — ответил Аркадий Лукьянович.
«Еще как, еще как согласен», — ответил бы он, если б знал заранее, что встретит в котельной человека своих кровей, циника, скептика. Вот чего ему не хватало в продолжение этих страшных суток его «хождения в народ». Вольтеровской веселости перед мертвой ямой, полной страшных вопросов бытия. Перед ямой-убийцей, к которой ведут протоптанные по бездорожью индивидуальной судьбы тропиночки, тропочки мелких неприятностей.
— Офштейн Наум Борисович, морской инженер. Ныне истопник. Точнее, ныне инженер-кочегар.
А в глазах не ясный свет солнца — мудрый свет луны. Вместо золота — не медь, серебро. Отнят день, осталась ночь, брошенная убийцами за ненадобностью из-за официального статуса своего. Осталась катакомба-котельня, чисто прибранная, с гудящей топкой и полками книг.