— Какая страшная смерть,— вздохнул Тедди.
— Этого можно было ждать,— спокойно сказал Джо Лэмптон.— Она ездила, как сумасшедшая. Но, конечно, все случившееся очень трагично.
Мне не нравился Джо Лэмптон. Благоразумный молодой счетовод в тщательно отутюженном синем костюме и крахмальном белом воротничке. Он всегда говорил то, что надо, и поступал так, как надо, и никогда не ставил никого в неловкое положение неожиданным проявлением своих чувств. И он сумел извлечь большие выгоды из легкой интрижки с девятнадцатилетней девчонкой. Я ненавидел Джо Лэмптона — этого самодовольного молодчика, который сидел за моим столом в моей шкуре. И обосновался он в ней навсегда, это не был временный гость.
— У Элис были свои недостатки,— сказал Джо Лэмптон.— Но ведь идеальных людей не бывает. Она была хорошим другом, и мне будет очень ее недоставать.— Он медленно покачал своей красивой, благородной головой. Это означало, что сейчас последует нравоучение.— Я сам люблю выпить, но тем, кто сидит за рулем, следует запретить вход в рестораны и бары. Хорошо еще, что она убила только себя. Бог мой, ведь вчера она была живой, веселой, и вдруг, в одну секунду…
— В одну секунду? — сказал Тедди.— Она была еще жива, когда приехала скорая помощь. Она умерла только в восемь часов.
— Господи,— прошептал я.— Господи.— И злобно крикнул Тедди: — Кто вам это сказал? Кто?
— Мой двоюродный брат работает в городской больнице,— пояснил он.— Мне стало не по себе, когда я услышал подробности. Она ползала по дороге, пока какой-то фермер не наткнулся на нее. У нее был сорван скальп, а рулевой вал…
Я выбежал из комнаты и опрометью кинулся в туалетную. Дверь в уборную была заперта, и прошло добрых десять минут, прежде чем она открылась и вышел один из младших клерков отдела здравоохранения. Вид у него был виноватый, а в помещении после него остался сильный запах табака. Я запер дверь и сел на стульчак, опустив голову на руки, на эти мягкие, любящие руки, так часто ласкавшие то, что теперь — из-за предательства, порожденного мозгом, скрытым в голове, которую сжимали сейчас эти руки,— стало грудой мяса, откуда торчали прорвавшие кожу кости.
В двенадцать часов я сказал Тедди, что мне плохо. Не помню, чем я занимался до этой минуты,— надеюсь, что по крайней мере у меня хватило порядочности напутать при проверке счетов. Минут десять я постоял на остановке в конце Рыночной улицы, затем сел на автобус и поехал в Леддерсфорд. Я не мог завтракать, и я не мог оставаться в Уорли, и я не мог даже подумать о том, чтобы встретиться с Томпсонами. Они, безусловно, заговорят о ней, и тогда мной снова завладеет Джо Лэмптон. Джо Лэмптон — модель на экспорт первого сорта «А», не имеющая ни пылинки, ни царапинки, ни трещинки, начисто лишенная жалости. Пока я оставался в автобусе, это мне не грозило. Я старался ни о чем не думать: писчебумажный магазин, магазин тканей, табачная лавка, поле для игры в крикет, маленькая девочка, которую тащит на поводке немецкая овчарка, старуха, отшатывающаяся от овчарки, которая просто хотела лизнуть ее в щеку. Потом поля, коровы, узкие дороги, извивающиеся, как глисты, по району, застраиваемому муниципалитетом. Но Элис была убита, и все, что я видел, было лишь частями огромной машины, которая продолжала действовать из чистой бравады: ведь она была задумана и сделана для одной-единственной цели — убить Элис. Эта цель выполнена, и не надо больше заводить машину — пусть остановится: шофер заснул у руля, пассажиры покорно сидят, раскрыв рты, и ждут, когда автобус помчится дальше; постройки так и стоят неоконченными; магазины закрыты, и в них шныряют крысы; недоенные коровы страдальчески мычат, с трудом таская разбухшее вымя; одичавшие собаки и кошки бегают с окровавленными мордами, а потом поднимается великая буря и очищает землю от грязи, оставив одни лишь голые скалы и пламя. Я провел языком по пересохшим губам и оглядел автобус,— пассажиры сидели гладкие, розовые, спокойные, от них исходил запах пищи, табака и сна. Я закрыл глаза, чувствуя, что больше не могу. Мне было холодно, я дрожал, и мне казалось, что меня вот-вот вырвет. Но это было не самым страшным,— самым страшным была правда: я отчетливо увидел, что в этом мире нет места для мечты и милосердия,— в нем бушует лишь буря жестокости. Я сидел, крепко сжав руки, ожидая следующего удара. Но ничего не произошло. И когда автобус прибыл в Леддерсфорд, я зашел в первый же кабачок, который попался мне на глаза.